Уоллес Даниэль и Критофер Марш

Российский закон о свободе совести 1997 г. вчера и сегодня.

Впервые статья опубликована на английском языке в журнале Journal of Church and State № 49 (Winter 2007): 19-26. На русском языке публикуется впервые с любезного согласия авторов.

В этом году исполняется десять лет со дня принятия в России закона «О свободе совести и религиозных объединениях». Для многих закон 1997 г. означал крушение надежд на религиозную свободу, конец периода открытости и новых возможностей, которые появились с утверждением свободы религии в России. Загнанные ранее коммунистическими запретами и принудительным атеизмом в подполье множество групп разных убеждений и вероисповеданий с конца 80-х по 90-е гг., получив твердые гарантии религиозной свободы и свободу совести, вернулись к активной жизни. Эти правовые гарантии позволяли также и «иностранцам обращать в свою веру», они увидели в России новые возможности для спасения душ и с этой миссией приезжали в страну и проповедовали и на улице, и в традиционных религиозных учреждениях. К сожалению, эта обстановка религиозной свободы быстро угасла на фоне гневных высказываний общественности против миссионерской деятельности Запада и против новых религиозных движений внутри России.

В 1990-е годы уже стало ясно, что российское общество не готово жить в согласии с принципами религиозной свободы и отделении церкви от государства, которые были провозглашены в бурные дни перехода России к демократии. Кульминационной точкой было подписание Борисом Ельциным 26 сентября 1997 г. нового закона о религии, который резко умерил экуменический дух предыдущего десятилетия и урезал основные права на свободу совести, свободу религиозных объединений и свободу мысли, ранее гарантированных зарождающимся демократическим правительством России.

Закон 1997 вызвал горячие споры о том, что именно он собой представляет: движение назад или вперед, как он будет истолковываться и применяться. Теперь прошло десять лет, закон все еще в силе и, хотя многое остается неясным, сейчас нам предоставляется случай дать некоторую оценку этому закону и поделиться своими размышлениями о церкви и государстве в России со времен падения коммунизма.

Во введении к книге «Прозелитизм и православие в России: новая война за души» (1999) ученый юрист Джон Уайт, мл. описал борьбу за религиозные права в России в терминах «богословской войны» и «правовой войны». Богословская война заключается в усилиях Русской Православной церкви воссоздать духовное и нравственное наследие нации, восстановить ее нравственное сознание после почти 70 лет разрушительных атак на основные, определяющие ее ценности, а при выполнении этой задачи оказалось, что Русская православная церковь вступает в соперничество с другими вероисповеданиями и религиозными организациями. Правовая война - это борьба за правовые нормы и необходимые меры в попытке установить равновесие между религиозной свободой для всех вероисповеданий и религиозных групп и стремлением предоставить определенные привилегии некоторым из них. Кроме того, при той нравственной смуте и духовном кризисе, с которым столкнулась Россия в 1990-е, перед законодателем возник вопрос, не следует ли государству умерить столь неограниченное выражение религиозной свободы, в том смысле, как она понимается международным сообществом.

В то время как Русская православная церковь официально поддерживает эти законодательные ограничения, политические и религиозные лидеры в России резко расходятся в их оценке. Это особенно заметно за пределами Москвы, где региональные суды давно нарушали закон, произвольно ограничивая свободу отдельных религиозных групп, которых они считали вредными. Возникающая картина религиозной жизни в России оказалась не той, которую многие ожидали в те времена, когда впервые декларировались принципы демократии и свободы, и многие из стремящихся к обращению отказались от своих намерений из-за прозелитизма некоторых групп, которые, воспользовавшись вновь обретенной религиозной свободой в России, проповедовали Евангелие и традиции других религий. Появление кришнаитов, свидетелей Иеговы и мормонов на улицах крупных городов России – это не то, чего ожидали люди, когда 25 октября 1990 г. Российская Федерация (РСФСР) приняла закон «О свободе вероисповедания». Местные и региональные суды, без долгих размышлений нарушали гарантированные законом свободы, если им казалось, что они приносят вред культурным обычаям России. С юридической точки зрения, такое поведение явно нарушало закон о религии 1990 и Конституцию. Закон 1997 прекратил столкновение между федеральным законом и региональными органами МВД и судебной практикой, разрешил правовой спор, заменив прежний закон о религии другим, который, по-видимому, допускает такие акты религиозной дискриминации.

Президент Ельцин, конечно, понимал, что юридические ограничения нарушают российскую Конституцию. В августе 1993 г. в ответ на предложенную Верховным Советом поправку к федеральному закону 1990 г. «О свободе вероисповедания», Ельцин твердо выступил против ограничений религиозной свободы. Некоторые статьи предложенной поправки, заметил он, противоречат принципу «равных прав любого человека на свободу совести и религии на территории России, независимо от наличия или отсутствия у него российского гражданства» (1). Позднее, в своем вето на принятый Государственной Думой законопроект от 23 июля 1997 г., Ельцин писал, что закон «противоречит самим основаниям конституционного устройства Российской Федерации, отдельным положениям Конституции Российской Федерации и общепринятым принципам и нормам международного права « (2). В своем очередном радиообращении к нации 25 июля, Ельцин заявил, что «демократическое государство не может ущемлять интересы меньшинств (даже если эти действия продиктованы благородными на первый взгляд целями») (3). Однако, 26 сентября 1997 г. он публично высказал иное мнение. Подписывая законопроект, который он ранее отвергал, он поддержал позицию патриарха Алексия II в том, что «свобода не означает вседозволенность». Если государство не противопоставит традиционные российские вероисповедания агрессивным действиям других религиозных групп и сект, заявлял Патриарх, едва ли возможно возрождение духовных традиций самой России.

Прежде чем рассматривать последствия закона 1997 «О свободе совести и религиозных объединениях», следует вспомнить некоторые основные аспекты этого закона. Новый закон был принят после четырех лет интенсивного давления со стороны Православной церкви и националистических групп, возмущенных деятельностью иностранных миссионерских организаций и новых религиозных групп в самой России. В сущности, новый закон утвердил многое из того, что предлагалось законопроектом 1993 г. по ограничению религиозной свободы. Проведенный в спешном порядке через рабочие группы Парламента Виктором Зеркальцевым, депутатом от компартии, председателем комитета по организациям и религиозным объединениям, который сократил время на обсуждение вопроса, новый закон вводил гораздо более строгие, по сравнению с 1990 г., ограничения на деятельность религиозных организаций – на бумаге, если не на практике.

В отличие от закона РСФСР 1990 г., который запрещал религиозную дискриминацию, закон 1997 г. делает различие между «традиционными» и «нетрадиционными» религиями, отдавая особое предпочтение первым. Под защитой закона оказались только «традиционные религии» России: православное христианство, ислам, иудаизм и буддизм, а религиозные организации, действующие в России менее 15 лет, ограничивались в правах. Оговорив в преамбуле «особый вклад Православной церкви в историю России и в развитие российской духовности и культуры», закон 1997 г. наделил Православную церковь всей полнотой предусмотренных привилегий и предоставил ей определенную финансовую и материальную поддержку, во многом равноценную тому, что дается государственному учреждению (4). В преамбуле также признаются заслуги «христианства, ислама, буддизма, и иудаизма, других религий и убеждений, которые составляют неотъемлемую часть исторического наследия народов России». Они тоже будут обладать всеми правами, но меньшими преимуществами. Другие религиозные организации, в частности те, которые существуют в России менее 15 лет, теоретически будут обладать свободой совести и вероисповедания, но не будут получать от государства материальной и финансовой поддержки и должны каждый год проходить перерегистрацию.

Закон 1997 наделил правом использовать определение «российский» только «централизованные религиозные организации, которые действовали в России на законном основании не менее 15 лет» (5). Таким образом, Православная церковь оказалось единственной организацией, отвечающей предъявляемым требованиям, поскольку другие религиозные организации, такие как баптисты и пятидесятники, в коммунистический период собирались нелегально и отказывались регистрироваться у советских властей. Только Русской Православной церкви удалось как-то приспособиться к советскому государству, – к режиму, целью которого было стереть религию с лица земли, – ценой заявления 1927 г., что «радости» советского государства - ее радости, и «горести» советского государства - ее горести.

По закону 1997 г., таким образом, Русская Православная церковь – единственная религиозная организация, имеющая право получать государственную помощь на «реставрацию, содержание и защиту зданий и объектов, которые являются историческими памятниками культуры» (6).То, что стоит за этим юридическим определением выходит далеко за рамки материальной поддержки. Закон ясно указывает на связь православного христианства с национальной памятью и наследием России, которые необходимо возродить и укрепить, и на главную роль Церкви как институции в осуществлении этой задачи. Архиерейский собор заявил об этой роли в марте 1997 г.: «На протяжении тысячи лет российской истории Православная церковь формировала духовные и нравственные взгляды русского народа, и … подавляющее большинство верующих принадлежат Русской Православной церкви» (7).

Отныне согласно предусмотренному законом более низкому их статусу, многие религиозные организации обязаны были проходить ежегодную перерегистрацию, которая требовала изрядной суммы денег и вовлечения в обременительную, нелегкую и длительную процедуру. Такое же требование появилось и в законе о регистрации неправительственных организаций, который был принят в 2006 г. и также касался отдельных религиозных организаций.

В случае если группы, прибывшие в Россию после 1982, не пройдут регистрационную процедуру, они могут проводить молитвенные службы, но будут лишены права владеть собственностью и открывать школы и семинарии. Им также запрещается совершать религиозные обряды в больницах, детских домах и домах для престарелых, издавать, ввозить и распространять религиозную литературу, печатать литургическую литературу для церковных служб или приглашать иностранных гостей для проведения этих служб. Они столкнулись и с другими дискриминационными ограничениями, противоречащими принципам религиозной свободы и свободы совести, которые ранее были гарантированы и приняты международным сообществом.

Поставив религиозные сообщества в неравные условия, закон 1997 г. нарушил принципы международного закона о правах человека и другие правовые нормы, которые российское государство обязалось соблюдать (9). Закон нарушил права, гарантированные российской Конституцией (1993), включенные в международные соглашения по правам человека. Эти соглашения запрещают дискриминацию на почве религии и защищают право на свободу религии, слова и ассоциаций. Нарушением этих принципов, отмечают критики, закон 1997 г. подорвал фундаментальные права, на которых мог бы быть построен демократический порядок. В принципе «свободы совести», писал А.П. Пчелинцев, директор Российского Института Религии и Права, «заключен «основной принцип», на котором стоят права, свободы и уважение к отдельному человеку» (10). Свобода совести обеспечивает правовое и философское основание, которое «защищает человека от произвола монархов и тирании толпы» (11). Подрывая эту основу, закон 1997 г. ставит под сомнение конституционные нормы, которые российское государство установило и о верности которым оно постоянно заявляло.

Сторонники нового закона, тем не менее, были твердо убеждены в его необходимости. Их тревожило ослабление влияния Православной церкви, которая, как они надеялись, станет оплотом для строительства пост-коммунистического нравственного порядка, и им казалось, что влияние нетрадиционных религий пагубно скажется на нравственном строе российского общества. Они хотели, чтобы Церковь живо и убедительно заговорила о многочисленных социальных проблемах России – алкоголизме, кризисе ценностей, проблемах семьи и зависимости от западных материальных ценностей. Наплыв иностранных миссионеров с их впечатляющими организационными навыками и хорошо финансируемыми кампаниями, многие их которых не имели никакого представления о русском языке и русской культуре, задел не только православных лидеров, но и многих других, которые усмотрели в этом угрозу своей собственной культуре. В своем выступлении на конференции 1996 г. Всемирного Совета церквей по вопросам международного миссионерства и евангелизма, митрополит Кирилл Смоленский и Калининградский говорил об угрозе со стороны миссионеров: «Мы ожидали, что наши братья христиане поддержат нас и помогут нам в нашем миссионерском служении. Однако, на деле они стали бороться с нашей церковью, нанося удары подобно боксерам с накачанными мышцами на ринге» (12). Объединив без разбора людей разных исповеданий, митрополит Кирилл подчеркнул их смертельную угрозу благополучию государства, особенно в настоящее время, в период духовной уязвимости России: «Сегодня для многих россиян «неправославный» относится к тем, кто приехал нарушить духовное единство народа и православной веры – к духовным колонизаторам, которые любым способом пытаются оторвать народ от их церкви» (13).

Принятие закона 1997 г. «О свободе совести и религиозных объединений» вывело на передний план дополнительные проблемы, касающиеся церкви и государства. Новый закон выявил напряжение между становлением плюралистического общества и существующим государственным порядком, между религиозной и политической свободой и страхом перед анархией, очевидной в России 1990-х. Общественная поддержка закона 1997 г. также показала неготовность народа к религиозной свободе и свободе совести, или даже непонимание самих этих понятий. По словам Михаила Мчедлова, специалиста по социологии религии, «исследование показывает, что примерно 83% населения имеют смутное представление о законах, относящихся к свободе совести» (14). Столь распространенное невежество подсказало Мчедлову будущий план действий для верующих: быть еще активнее, пропагандируя законы, защищающие религиозные права, и говорить о них широкой аудитории, независимо от того «верующие они или нет». По своему замыслу закон 1997 г. обращен в прошлое, к «традиционным» отношениям между Православной церковью и Российским государством, отношениям симфонии, при которых церковь и государство действовали совместно, гармонично, управляя мирскими делами и подготавливая обитателей мира сего к вступлению в мир иной. Эти так называемые «традиционные» отношения были, конечно, «выдуманы» в том смысле, в каком использует этот термин Хобсбаум, поскольку российская история изобилует как примерами государства, разрушающего и контролирующего церковь, так и примерами его действий согласно принципу симфонии.

Еще раз напомню, многие аспекты закона 1997 г. уже действовали в отдельных городах – к примеру, в Белгороде. Эта практика противоречила федеральным законам и усиливала характерную для России тех лет напряжение и неустойчивость. Принимая во внимание такую практику, закон 1997 г. может рассматриваться не как окончательный и долговременный законодательный акт, а как реакция на уже существующие обстоятельства. Закон не был чем-то продуманным, внутренне последовательным, или тщательно подготовленным, а кратковременным законодательным решением, частью процесса, в котором Россия ищет свой путь, двигаясь в самых разных направлениях и без твердо установленных и действующих законодательных норм. То, каким образом будут развиваться эти нормы, как законы будут толковаться и применяться, каково будет отношение к религиозным организациям в следующем десятилетии, скажет многое об усилиях России организовать новый политический, социальный и религиозный порядок.

Принятие закона 1997 г. вероятно означает конец религиозной свободе в России. Конечно, полной свободы религии не было никогда, но закон 1997 г. означает отказ от самой идеи и говорит о растущем напряжении в борьбе за религиозное освобождение. Если религиозные свободы были урезаны при наличии закона и конституции, которые их гарантировали, то можно ли говорить о полном религиозном равенстве, если закон устанавливает иерархию предпочтений религий, а Русской православной Церкви предлагает, чуть ли не государственный статус? За десять лет с момента принятия закона 1997 г. в российском обществе у церковного истеблишмента появилось множество привилегий, начиная с финансирования реконструкции исторических православных церквей, разрушенных в советскую эпоху, и до включения в 2002 г. в государственную школьную программу в некоторых регионах России предмета «Основы православной культуры».

Если стремительный поворот к особому статусу православия в России казался неотвратимым, то главной озабоченностью большинства стало то, как отразится закон 1997 на реализации свободы совести, в практической жизни других религий. А здесь неплохие новости: вопреки своим желаниям и усилиям, государственным органам не удалось ущемить права и свободы верующих и религиозных организаций в России. Благодаря отсутствию воли у отдельных государственных структур соблюдать в полной мере букву закона и нежеланию других, чтобы это произошло, религиозные группы в России, несмотря на большие опасения, не были чрезмерно ущемлены. Конечно, речь не идет об атмосфере полной религиозной свободы и отделении церкви от государства, но после принятия закона 1997 г. положение с религиозной свободой в России в значительной мере стабилизировалось. Государственный департамент США недавно пришел к выводу, что правительство России, как правило, на практике не нарушает права на свободу религии, но отмечает ограничения в правах некоторых групп, прежде всего свидетелей Иеговы (которые были запрещены в пригороде Москвы решением местного суда), сайентологов и Объединенной церкви Муна. Государственный департамент также отметил, что «государство не препятствует более или менее свободной религиозной практике для большей части населения» (15). Международный «Форум 18» неправительственных организаций, посвященный проблемам свободы религии, пришел к такому же заключению и констатировал, что «флуктуация в политике религиозной свободы» остается отличительной чертой российского государства в отношениях к религиозным организациям. При этом отдельные вероисповедания замечают «значительное улучшение своих отношений с государством», в то время как другие чувствуют прямо противоположное, в частности мусульмане.

Пожалуй, самым неприятным аспектом закона 1997 г. было юридическое требование перерегистрации всех религиозных организаций до марта 1999 г., в противном случае они не имели права продолжать свою деятельность и подлежали закрытию в судебном порядке. Опасения, связанные с этим требованием, имели под собой основание; после процедуры перерегистрации Министерство юстиции пришло к решению о роспуске 2,095 религиозных групп. Те, которые не смогли перерегистрироваться, оказались в таком положении по разным причинам; многие просто не пытались сделать это снова, другие попытались, но получили отказ, потому что неправильно оформили документы. А некоторым даже не объяснили причины отказа в перерегистрации.

Несмотря на подозрения многих наблюдателей о самых тесных взаимоотношениях между Кремлем и Патриархатом, большинство незарегистрированных церквей фактически оказались православными. Однако это не сработало в пользу не-православных церквей, которые также не прошли перерегистрацию. Как выразился Владимир Ряховский в статье Религия и право, «чиновники <sic> не осмелились наложить руки на самую традиционную конфессию (России), и поэтому ряд не-православных организаций превратились в «подопытных животных» в процедуре роспуска в судебном порядке» (17).

К марту 2000 г., предельному сроку для представления необходимых документов о прохождении регистрации, Конституционный суд издал распоряжение об отсрочке до конца года применения закона о регистрации. Представители государственных структур, по словам Ряховского, обратились с просьбой свести до минимума число решений о роспуске, и суд ни в одном случае не нашел серьезных оснований для закрытия той или иной организации. Напротив, отмечает он, «в нескольких случаях суд обращался в прокуратуру и правоохранительные органы с особыми заявлениями по поводу нарушения закона ими» (выделено нами) (18).

В ряде заявлений и решений после вступления в силу закона 1997 г. Конституционный суд постановил, что деятельность религиозных организаций не может быть приостановлена только лишь на том основании, что они прошли регистрацию до нового закона или еще не успели пройти регистрацию после его принятия. Иными словами, они должны быть причислены к организациям, прошедшим регистрацию после 1997, с правом на продолжение своей деятельности в согласии со своим первоначальным уставом на основании старого закона. Единственным основанием для роспуска является нарушение собственного устава или прекращение деятельности по собственной воле, в последнем случае возобновление деятельности возможно только при соблюдении требований закона 1997 г.

Не все религиозные организации уцелели. В некоторых случаях Конституционный суд, хотя и отвергая требования государственных органов закрыть ту или иную организацию без серьезных оснований, требовал от церкви добровольной самоликвидации, если она не прошла перерегистрацию. Многие так и поступали, а некоторые быстро находились и проходили перерегистрацию как новые организации, даже под тем же названием и в той же конфессии. И все же многие оказались перед угрозой ликвидации судебным порядком. К маю 2002 г. в России были запрещены 980 религиозных объединений. Министерство юстиции утверждало, что эти религиозные объединения фактически не были действующими, в то время как религиозные меньшинства и некоторые НПО часто утверждали обратное.

Какова бы ни была истинная природа процедуры перерегистрации и роспуска отдельных религиозных организаций в России согласно закону 1997 г., регистрация новых религиозных организаций продвигалась быстро. К концу 2006 г. в России легально действовали 22,513 религиозных организаций, приблизительно на 1, 500 больше, чем в 2002 г. и на 5,500 больше, чем в период до принятия нового закона. В их число входят почти 1,000 баптистских церквей, более 400 общин Свидетелей Иеговы и 53 церкви Иисуса Христа Святых последних дней (20). Но при этом, по данным «Форума 18», в Ставрополе было произвольно отказано в регистрации 39 мечетям из 49.

Каким образом разобраться в кажущихся на первый взгляд непоследовательных действиях различных российских деятелей относительно закона 1997 г. о религиозных объединениях? Ясно одно, что в идее религиозной свободы в первую очередь более заинтересован Конституционный суд, чем законодательный орган, который собственно и принял этот закон, и правоохранительные органы, которые пытались ему следовать в соответствии со своим толкованием буквы закона. Все, конечно, не так плохо, поскольку напоминает картину нашего собственного развития религиозной свободы и разделения церкви и государства. Распространению религиозной свободы в Соединенных Штатах способствовали, главным образом, многочисленные постановления Верховного суда, по случаям нарушения принципа религиозной свободы и разделения церкви и государства со стороны полиции, законодательных собраний штатов и Конгресса США. В таких крупных судебных делах как «Кантуэлл против штата Коннектитут», «Шерберт против Вернера» и «Штат Висконсин против Йодера» суд гарантировал религиозную свободу группам, к которым средний американец мог испытывать равнодушие или даже неприязнь, тем не менее, такие непопулярные решения обеспечивали религиозную свободу для всех нас. Также и в России борьба за религиозную свободу таких групп как свидетели Иеговы, Церковь Иисуса Христа Святых последних дней и Армия Спасения обеспечит эту свободу для всего российского общества.

Полезно вспомнить, что потребовались 100 лет, чтобы суды слушали дела, имеющие решающее значение для разделения в США церкви и государства, и еще 50 лет, прежде чем переломные в истории страны дела, упомянутые выше, стали разбираться в суде. Заманчиво думать, что наша модель разделения церкви и государства обязана письму Томаса Джефферсона 1802 г., обращенному к Ассоциации баптистов Данбери, но мы часто забываем, что его письмо было только началом долгого пути к достижению той меры религиозной свободы, которую мы сегодня имеем. И те, кто прокладывает свой собственный путь к свободе совести, убеждений и собраний, должны быть готовы к тому, что потребуется немало времени, прежде чем эти ценности укоренятся.

В отношении России, проблема состоит в различении долговременных тенденций от спорадических явлений. Довольно часто временные явления выглядели как многообещающие глубоко укорененные движения и тенденции. Когда в 1991 г. рухнул Советский Союз, то в моменты эйфории многие наблюдатели заявляли, что на смену авторитарному правлению придет демократическое, и тогдашняя риторика, казалось, поддерживала такой вывод. Но история не приходит к таким результатам за одну ночь. Как подчеркивал в своих работах Роберт Патнам («Построение демократии: гражданские традиции в современной Италии» и «Боулинг в одиночку: коллапс и возрождение американского сообщества»), построение демократии требует десятилетий подготовки и развития ее фундамента - гражданской ответственности и взаимного доверия. В российской исторической традиции были прецеденты и примеры такого развития, но они не стали доминирующими (21).

Россия сразу же определяет себя как секулярное государство, чьи политические и правовые структуры свободны от идеологических и религиозных обоснований. Однако с конца 1980-х гг. постоянной темой стало подключение церкви к делам государства и общества. Когда коммунизм утратил свою привлекательность, конкурирующие источники легитимности, которые ранее подавлялись или загонялись в подполье, тут же, как грибы после дождя, как говорят в России, вышли на поверхность. Громче других стал звучать голос православия. После многих лет государственных репрессий и за отсутствием материальных ресурсов, а также образованного духовенства, ослабленное православие столкнулось с труднейшей задачей – своей собственной перестройки, обретения идентичности и поиска действенного языка, обращенного к меняющемуся обществу. Принятие закона 1997 г. «О свободе совести и религиозных объединений» и его следствия являются в России частью более широкой борьбы за самоопределение, за установление новых границ между публичной и частной жизнью, за разрешение конфликтов между новыми религиозными движениями и традиционной религией и за интеграцию России в мировое сообщество. Борьба самой церкви дает возможность шире увидеть национальную историю.

.President Boris Yeltsin to the Chairman of the Supreme Soviet, Ruslan Khasbulatov, 4 August 1993, quoted in W. Cole Durham, Jr., Lauren B. Homer, Pieter van Dijk, and John Witte, Jr., “The Future of Religious Liberty in Russia. Report of the De Burght Conference on Pending Russian Legislation Restricting Religious Liberty,” Emory International Law Review 8, no. 1 (Fall 1994): 10.

2.Boris Nikolaevich Yeltsin, President of the Russian Federation, to President of the State Duma, G. N. Seleznev, and President of the Federation Council, E. S. Stroev, 23 July 1997, “Yeltsin Threatens Not to Enforce Law if Veto Overriden,” Report of the Press Service of the President of the Russian Federation, #1997-07-23-006, archived at http://www.stet-son.edu/~psteeves/relnews/9707.html, accessed on 7 March 2007; Yeltsin, also quoted in John Witte, Jr., “Introduction,” Proselytism and Orthodozy in Russia: The New War for Souls, ed. John Witte, Jr. and Michael Bourdeaux (Maryknoll, N.Y.: Orbis Books, 1999), 17.

3.“Yeltsin’s Radio Broadcast,” 25 July 1997, archived at http://www.stetson.edu/~p-steeves/relnews/9707.html, accessed on 7 March 2007.

4.“Russian Federation Federal Law on Freedom of Conscience and on Religious Associations,” Emory International Law Review 12, no. 1 (Winter 1998): 657. The law is translated by Lawrence A. Uzzell.

5.Ibid., 664-65.

6.Witte, “Introduction,” 14.

7.Quoted in ibid., 25, fn. 104.

8.W. Cole Durham, Jr. and Lauren B. Homer, “Russia’s 1997 Law on Freedom of Conscience and Religious Associations: An Analytical Appraisal,” Emory International Law Review 12, no. 1 (1998): 200-201.

9.T. Jeremy Gunn, “The Law of the Russian Federation on the Freedom of Conscience and Religious Associations from a Human Rights Perspective,” in Witte and Bourdeaux, eds., Proselytism and Orthodoxy in Russia, 241, 243-56.

0.Anatolii Pchelintsev, “Religiia i prava cheloveka,” in Religiia i prava cheloveka: Na puti k svobode sovesti, Vol. 3, ed. L. M. Vorontsova, A. V. Pchelintsev, and S. B. Filatov (Moscow: “Nauka,” 1996), 7-11.

1.Ibid., 8.

2.Metropolitan Kirill of Smolensk and Kaliningrad, “Gospel and Culture,” in Witte and Bourdeaux, eds., Proselytism and Orthodoxy in Russia, 73.

3.Ibid., 73-74.

4.Mikhail Petrovich Mchedlov, in “Svoboda, sovesti, religiia, pravo (materialy ‘kruglogo stola’),” Voprosy filosofii, 1994, no. 12: 4.

5.Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor, U.S. Department of State, International Religious Freedom Report, 2006.

6.Geraldine Fagan, “Russia: Religious Freedom Survey, February 2005,” Oslo, Norway: Forum 18 News Service, 2005.

7.Vladimir Riakhovskii, “Eshche odin vazhnyi shag na puti k verkhovenstvu prava,” Religiia i pravo (2002), no. 1: 2.

8.Ibid.

9.Ibid.

20.U. S. Department of State, op cit.

2.See Nicolai N. Petro, The Rebirth of Russian Democracy: An Interpretation of Political Culture (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995); Liudmila Vorontsova and Sergei Filatov, “Russkii put’ i grazhdanskoe obshchestvo,” Svobodnaia mysl’ (1995), no. 1: 64-65.