Елена Волкова

«Не пора ли православной церкви наконец улыбнуться?»:

Майя Кучерская и традиция алтарного юмора.

 

Россия – серьезная страна. Люди редко улыбаются на улице, хмурые лица наполняют метро, автобусы, очереди и кабинеты в паспортных столах, налоговых инспекциях, собесах и прочих госучреждениях. Сердитые старушки и хамовитые охранники встречают людей у дверей храма. Президента, патриарха или министра трудно представить широко улыбающимися: они строгие люди, наделенные тяжелой ответственностью. Если и шутят, то едко и назидательно, укоряя или изобличая врагов, препятствующих процветанию государства и церкви.

Монахи, священники и благочестивые миряне в наибольшей степени сохраняют древнюю традицию серьезного отношения к жизни: они лучше других помнят, что Христос никогда не смеялся, но плакал, узнав о смерти своего друга Лазаря, с готовностью процитируют Екклезиаста, утверждавшего, что «сердце мудрых - в доме плача, а сердце глупых - в доме веселья.» (Еккл.7:3-4) , или Иоанна Златоуста, утверждавшего, что «ужасно находить удовольствие в шутливости», поскольку смех «ослабляет узы целомудрия» и «не боится угрозы геенны», и особенно порицавшего веселых женщин: «Если благоразумному мужу позволено лишь только тихо улыбаться, то мудрой женщине едва советуется даже и это. Ведь и улыбаться женщине, посвящающей себя богопочитанию, нечто тяжкое и сопряженное с опасностью…». («Беседа о том, что аскету не должно предаваться шутливости»).

            Есть ли в серьезной России традиция церковного юмора? Есть, но его скорее можно назвать алтарным (или бурсацким) юмором, поскольку он наполняет разговоры семинаристов, клириков, монахов и монахинь, алтарников, редко выходя за пределы кастового общения. При «мирском» взгляде этот смех неуловим, поскольку обменявшись в алтаре очередной шуткой с братьями, священник выходит к народу читать проповедь с серьезным, порой мученическим выражением лица, предназначенным для произнесения назидательного слова, в том числе и о греховности веселья. Иконостас в этом смысле разделяет не только клир и мир, «небо и землю», но и смеховую культуру церкви – от официальной серьезной. Редкий священник, даже завзятый алтарный шутник, оживляет свою проповедь шуткой, улыбается или проповедует радость во Христе. Таких можно по пальцам пересчитать (откроет список отец Илия Дорогойченко). Еще меньше тех, кто собирает и издает перлы алтарного юмора, как это делает отец Михаил Ардов.

            На официальном фоне неулыбчивого христианства веселая книга филолога, писателя, журналиста Майи Кучерской «Современный патерик. Чтение для впавших в уныние», вышедшая в 2004 г., прозвучала как вызов парадной патетике. В ней в добродушно-шутливой и благодушно-саркастической манере рассказывалось о неверующем батюшке, батюшке-людоеде, супермене, о духовнике бандитов и священнике-бизнесмене, о бесчеловечности монастырских нравов, о духовной прелести подвижничества и о многом-многом другом. Как и следовало ожидать, книгу с большей готовностью встретило алтарное сообщество, чем мирянское: правда, в то время как одни священники и монахи писали автору письма благодарности, другие обрушивали на нее свое негодование в проповедях, радиопередачах и в письмах в православные газеты. Три года спустя Майя Кучерская в интервью отметила, что ей приходили «письма по электронной почте – очень теплые и дружеские – от священников, особенно от священников почему-то». Ясно почему. Потому что ее книга вынесла в мир алтарную традицию самоиронии – ту, что была для клира, не для мира. Для того чтобы понять многие остроты и нюансы книги, нужно быть глубоко укорененным в церковной среде (либо иметь проницательный сторонний взгляд, поэтому второй группой доброжелательных читателей стали люди нецерковные). Отец Максим Козлов, настоятель Храма св. мученицы Татианы при МГУ, даже смело включил «Современный патерик» в тридцать книг, оказавших на него самое большое влияние в жизни. Подозреваю, что были священники, которые весело пересказывали истории Кучерской друг другу, а затем публично осуждали книгу и автора, возмущаясь насмешкам в адрес церкви.

И лукавствующие, и всерьез правоверные оппоненты увидели в авторе книги, как водится, сразу врага церкви, Бога и Родины. Забавно, что критики порой признавали недостатки церковной среды, высмеиваемые Кучерской, но при этом возмущались комическим отношением автора к нелепостям и грехам церковной жизни. Им по духу ближе высокая трагедия.

«Но это она хихикает, а мы-то плачем! Над лжестарцами и над младостарцами, над приторной "православной детской литературой", над одураченными "ИНН-кампанией", над ревнующими не по разуму и над теплохладными умниками… Для нас-то все это серьезно, более чем серьезно, и нестерпимо нам слышать, как кто-то над всем этим потешается!» (Алексей Бакулин. «Опасные игры. Чужебесие»).

Россия – серьезная страна. Бог никогда не смеется, а плачет, когда… Сердце глупого – в доме…. И так далее. По накатанному.

 

Разве Иисус Христос не посмеивается над человеком в притчах о неразумных девах или о немилосердном должнике? Разве нет иронии в словах Христа, сказанных людям, приведшим к Нему на суд блудницу: «Кто сам без греха, пусть первым бросит в нее камень»? Каков Божий смех - сквозь слезы или, прежде всего, – «сквозь любовь»? Эхо Божьего смеха - иронии умиления - и услышала Майя Кучерская, наполнив любовью благодушия даже самые резкие из своих зарисовок. При этом, она лишь человеческое эхо, которое не ставит себя на место Судьи, а по-гоголевски видит себя среди и внутри тех, над кем смеется: «Я вместе со всеми. Я никого не обличаю, я просто смеюсь. “Над кем смеетесь? Над собой!» (Интервью Time Out, Москва №17 / 2 - 8 мая 2005 г .)

            Как остроумно заметил один из журналистов, читателей «Современного патерика» можно разделить на три группы: «Одни обвиняли писательницу в оскорблении чувств верующих. Другие, наоборот, требовали уважения к отваге Майи, не побоявшейся заговорить о реальных проблемах православной жизни. Третьи вообще не представляли себе, что такое «патерик». Или что такое смех. Для Кучерской «смех – последний рубеж обороны, последняя защита от наступления абсурда». И хотя написаны эти слова об армейском юморе, они вполне приложимы и к юмору церковному. У армии и церкви много общего. Беспрекословное подчинение, простите… послушание, например. Которое, как и всякая рабская зависимость, может обернуться подчинением злой воле человека и преумножить зло. (Здесь делаем перерыв и читаем вслух трагический «Анчар» Пушкина или комическую монастырскую сказку Кучерской.)

«Жила-была на свете игуменья Раиса. Когда-то была она доброй, хорошей женщиной, но вот стала игуменьей, и точно ее подменили. Никого она больше не любила, ни с кем дружбы не водила. Плохо жилось при ней сестрам, скорбно и тягостно. Но не всем. Были у матушки приближенные, благочинная и казначейша, как-то они умели матушке угодить, хотя и сносили от нее немало. Хуже же всех было опущенным, тем, кто когда-то в чем-то провинился, не угодил игуменье, сказал поперек или не вовремя поклонился — их ненавидела матушка Раиса лютой ненавистью и сживала со свету как могла. Велела не передавать им посылок и писем, не отпускала в город к врачам, натравливала на них сестер, заставляла исполнять мужскую работу, носить бревна, рубить дрова, не позволяла ходить на службу, пока не будет все сделано, и они месяцами не бывали в храме. А на всякий их ропот отвечала одно: “Послушание превыше поста и молитвы. Вы монахини или кто?”

            Чем не армейская история? По Кучерской, именно жестокость рождает абсурд и вызывает уныние. А защита от жестокости и уныния – радость о Господе, веселый смех в лицо мучителю. Жестокая Раиса решила извести, но не смогла сломить радостную и смиренную послушницу Анну, которая «на колени не падала, кланялась матушке до земли, в ноги, как и все неопущенные, и по-прежнему... слегка улыбалась!», а ангелы по ночам прислуживали Анне и, как в сказке, помогали выполнять все безумные требования злой настоятельницы. В легкой шутливой форме Кучерская создает свое богословие смеха и свой архетип весельчака.

«Одного инока сжирала черная тоска. Он уж и так с ней, и эдак — не уходила. И был он в монастыре самым веселым человеком — все шутки шутил, все посмеивался. Только в последний год инок погрустнел и стал тихий, тоска его совершенно оставила, и можно было уже не шутить. Он вдруг начал слабеть, ослабел и умер. Во время его отпевания в храме разлилось благоухание, многим показалось — расцвела сирень. А это отец Василий просто победил дьявола».

Весельем, шуткой побеждается не только тоска, абсурд и жестокость, но и враг человеческий. Смех становится не только Божьим эхом, но и Божьим делом, и Божьим орудием в духовном противостоянии серьезному мрачному злу. Не случайно М.М.Бахтин создавал свою теорию смеховой культуры как царства свободы в противостоянии серьезной бесчеловечности рабовладельческого режима.

            Для смеховой церковной культуры «Современный патерик» как собрание комических зарисовок и новелл обозначил возрождение традиции, уходящей корнями в библейскую и средневековую почву. В первую очередь, конечно, в искусство и подвижничество святых похабов, то есть юродивых. «Современный патерик» открывается образами скачущего от радости Серафима Саровского и старца Феопрепия, дергающего монахов за рясы под столом, потому что он хочет «быть как дети». Это начало сразу задает интонацию детского, зла не знающего, взгляда на мир. Ее потешная книга стала проверкой на то, как бы приняли настоящего юродивого в современной церкви. Оказалось, что так же, как принимали и в древности. Те, кто понимали суть их темных речей и розыгрышей, почитали потешных пророков, а те, кто видел в поведении юродивых лишь непристойность и кощунство, забрасывали их камнями. Похожим образом разделилась и читательская аудитория «Патерика». Почитавших и почитающих со временем становилось все больше, и в 2006 г. книгу удостоили Бунинской премии.

Сергей Чупринин в предисловии к «Современному патерику» определил и западноевропейский источник жанра, заметив что

«перед нами не что иное, как фацеции — жанр, может быть, не столь духоподъемный, как патерики, зато не менее душеполезный. И безумно занимательный, что и обеспечило ему кратковременный, но бурный успех у читателей и слушателей на переходе от Средних веков к Новому времени.

Фацеции прославили флорентийца Поджо Браччолини, разошлись в переводах и подражаниях по всей Европе, побывали и в России, где их часто называли смехотворными повестями.

А затем исчезли.»

Добавим, что в Россию этот шуточный жанр попал благодаря польским переводам с латыни и итальянского. Фацеции (от лат. facetia – шутка, острота) свойственен легкий юмор, не предполагающий жесткого сатирического обличения, а оставляющий ситуацию неопределенной, двусмысленной, которая позволила бы человеку самому сделать вывод об ироничном либо серьезном отношении автора к описанной ситуации. Или принять авторское двойственное иронично-серьезное отношение к миру, которое отличает любую хорошую шутку. Фацеции можно отнести к традиции комического примитива, поэтому они легко влились в русский лубок и стали первым образцом смеховой религиозной литературы (поскольку нередко обличали пороки духовенства), а позднее органично вошли в жанр басни.

В форме детской басни, включенной в «Патерике» в раздел

«Назидательные рассказы для чтения в воскресной школе», Кучерская высмеивает агрессивный формализм церковных энтузиастов, заставляющих людей креститься (венчаться, поститься?) против их воли.

«В корнях старого дуба жил в своей норке один православный ежик. А белочка наверху в дупле была неправославная.

— Милая белочка! — не раз обращался к ней ежик. — Ты не православная. Опомнись! Тебе необходимо креститься в нашей речке.

— Но я боюсь воды, — отвечала белочка, звонко разгрызая орешек.

— Надо преодолеть боязнь.

Но белочка никак не могла постичь той великой пользы, которую получит ее беличья душа после обращения в истинную веру.

Со временем ежик крестил всех зверей, жучков и паучков в лесу и всех научил одной простой молитве. “Что бы ни случилось, что бы ни произошло, - объяснял ежик, - надо лишь повторять: “Слава Богу!”. Даже белочка выучила эту нетрудную молитву. Ежик научил ее креститься лапкой и велел, уцепившись покрепче хвостом за ветку, класть поклоны на восток. Делать поклоны белочка соглашалась, она вообще любила физические упражнения, но вот окунаться в речку, даже ради крещения, по-прежнему отказывалась.»

Затем на помощь к ежику прилетела новообращенная православная Божья коровка, а однажды ему пришла в голову замечательная идея, как заинтересовать белочку:

«— Кажется, я придумал! — запрыгал вдруг обычно степенный и серьезный ежик.

Через несколько дней он смастерил замечательные четки. На длинную нитку ежик нанизал орешки и показал четки белочке.

— Они будут твои, как только ты преодолеешь свой страх, — сказал ежик.

Белочка тут же оказалась у самых корней старого дуба. Все трое — ежик, белочка и Божья коровка отправились на речку, протекавшую неподалеку от земляничной поляны. Всю дорогу белочка дрожала и хотела вернуться, но ежик показывал ей ореховые четки, и белочка шла вперед.

Наконец они добрались до их речки. Божья коровка вызвалась быть крестной матерью, а ежик крестным отцом. Они погрузили белочку в воду, прочитали необходимые молитвы, но когда дочитали их, увидели, что белочка уже не дышит. Она захлебнулась!

— Ничего! — махнул лапкой ежик. — Слава Богу!

— Да, — согласилась Божья коровка. — Ведь она умерла православной. Слава Богу!

— Слава Богу! — подхватили вокруг все листья, цветы, птицы, жучки, звери и черненькие козявочки.»

К этой веселенькой басне прилагаются пародийные задания для детей:

«Вопросы и задания после текста:

1) Одобряете ли вы поведение ежика и Божьей коровки?

2) Как вы поступили бы на месте ежика? На месте белочки?

3) Разыграйте историю в лицах.»

«В лицах» предлагается разыграть по сути историю российского православия последних двадцати лет, которое предпочло массовое внешнее действо – массовое строительство храмов, массовое крещение, воцерковление, образование, стояние со свечами в руках и пр. и пр. – вниманию к сложному личному миру отдельного человека. Более того, устремленность в вечность обратились презрением к земной жизни. Белочка не умеет ни нырять, ни плавать, как, может быть, кто-то физически не может соблюдать строгий пост или выстаивать долгие службы, а другой не чувствует Бога и вовсе не склонен к религиозной жизни, но его окружение не кнутом, так пряником, не гнушаясь и материальными стимулами, будет тянуть человека в церковь и в конце концов сломает его и сделает либо несчастным, либо лицемерным. Люди массового советского типа сознания не видят различия между майскими демонстрациями и крестными ходами, партсобранием и литургией, вступлением в партию и церковь. Все стройными колоннами должны шагать в светлое райское будущее, независимо от того, кто во что верует и что ощущает. Человека директивного типа сознания Андрей Десницкий остроумно назвал Homo soveticus christianus.

В результате возникает привычное расхождение между образом жизни и образом мысли, остроумно описанное во многих смешинках Кучерской:

«Один батюшка был неверующий. Все он делал, как положено, и очень старался, только вот как-то не верил в Бога. Об этом, в общем, все знали, но прощали ему, а вот как раньше, если коммунист, не обязательно же в коммунизм верит. Ну, так же и батюшка. Главное, чтобы человек был хороший.»

            Вера необязательна, главное – исполнение обычая, ритуала, норм церковной жизни. Фацеции Кучерской взрывают внешнее благочестие, обнажая сложную, порой мучительную внутреннюю жизнь человека, не соответствующую церковным стереотипам. Тем самым поднимается серьезная проблема упрощенного утопического сознания и его разрушительного влияния на жизнь отдельного человека и общества в целом. Как советская идеология, так и религиозный стереотип предлагают человеку некий умозрительный идеал совершенной личности, которому человек пытается подражать, ставя любовь к этой упрощенной матрице выше любви к человеку и Богу. Молодой человек требует, чтобы девушка носила юбку и платок, не ходила в театр и верила в масонский заговор. Таков его идеал невесты.

«Отругал ее, когда она съела в пост шоколадку. Сердился, когда она робко ему возражала и говорила, что в заговор не верит. А уж когда Женя предложила ему пойти в театр, завращал глазами и как закричит: бесовщина! Голые девки! Извращенцы! Вот что такое твой театр.

И Женя подумала — жених-то немного не в себе. И пошла в театр одна, а Алеша как узнал об этом, так и сказал ей: “Знаешь, я решил, что буду монахом, потому что монашеский путь выше”. И больше уже не звонил».

Жены и мужья бросают или выгоняют свою неверующую, «беличью», половину, ломают жизнь детям, подражая любимым святым, и не понимают при этом, что у них нет призвания ни Серафима Саровского, ни Ксении Петербужской, что Бог дал им людей, чтобы они заботились о них здесь и сейчас, а они приносят своих близких в жертву «ревности не по разуму», ради красивой картинки из житий святых, неуклюже подражая чужому пути в презрении к своей собственной душе и жизни окружающих их людей. Такие истории казалось бы должны сменить интонацию Кучерской с шутливой на сатирическую, но она сохраняет легкость стиля за счет того, что ее персонажи сами рассказывают о своих грехах как о подвигах, а страдания близких почитают незначительной платой за радость «духовного подвижничества».

Удивителен по своей радостной жестокости и слепоте монолог молодой женщины, которая выгнала своего мужа, не разделявшего восторга ее веры, лишила маленького сына его дома, отца и бабушки, раздала по примеру Ксении Петербуржской все имущество и поселилась в Дивеевском монастыре в грязной избе без окон.

«Сначала мы грелись от электробатареи, но зимой все-таки было холодно, и в самый мороз нам позволяли ночевать в храме, там было отопление. Но все эти проблемы и искушения уже позади, сейчас по милости Божией есть у нас и печка, и окна со стеклами, и даже провели воду.

Вместе с нами живет еще одна пожилая женщина, мать одной из сестер монастыря, Светлана — ее прогнал из родного дома муж-пьяница. Светлана приглядывает за Сережей, когда я на послушании. Моя мама умерла, но блаженная Ксения послала ему как бы новую бабушку. На послушании я работаю каждый день, и Сережа мне часто помогает, но он пока быстро устает. Две недели назад ему исполнилось восемь лет. В школу его отдавать, конечно, не отдаю, сначала матушки-монахини меня уговаривали, и я даже пошла поговорить с директором местной дивеевской школы, но когда зашла в здание, увидела, что в классах стоят телевизоры. Моему сыну этого не надо. (…)

Матушки моего Сережу очень полюбили, недавно купили ему новые сапожки и курточку, а меня ругают, что я не забочусь о сыне, а как мне и позаботиться, ведь за послушание денег не полагается, но если и предлагают, я не беру, дабы не лишиться небесной награды. Так вот и живем по велицей Господней милости, во славу Божию, за молитвы блаженной Ксении и Преподобного Серафима».

Можно только догадываться, читая между строк, что ее мама рано умерла от горя, брошенная дочерью и лишенная внука, сын от тяжелых условий очень ослаб, ходит в лохмотьях и отстает в развитии, а сама «героиня» радеет лишь о небесной награде, которую надеется получить за презрение ко всему земному – то есть к мужу, сыну и матери.

            В одном из интервью (Религия и СМИ) Кучерская с горечью отмечает:

«В обществе тает любовь, счастливая семья становится исключением, дети, почитающие родителей – редкостью, то же происходит и в церкви. Любовь оскудевает и в христианских семьях, и в приходах, в общинах… (…) Общество все  больше подпадает под власть денег, вот и священству приходится овладевать основами менеджмента и коммерции — часто в ущерб своему пастырскому призванию.»

Ею создана целая галерея потешных священников, строящих православные аэродромы, освящающих православные мерседесы, хладнокровно и въедливо издевающихся над людьми во время исповедей, но наибольшее возмущение/восторг у читателей вызвала шутка о людоеде под названием «Постник».

«Один батюшка был людоедом. Приходит к нему человек на исповедь, а домой уже не возвращается. Приходит молодая пара венчаться и исчезает навеки. Приносят младенца покрестить — пропадает и младенец, и крестные родители. А просто батюшка их всех съедал. Только в посты все было благополучно, люди у него исповедовались, крестились, соборовались без всяких исчезновений. Благочинный, конечно, знал про эту батюшкину особенность, но всегда говорил, что заменить ему батюшку некем, зато как строго человек держит пост».

Как и в случае с выставками «Осторожно, религия!», «Запретное искусство» и «Двоесловие. Диалог» возмущенная публика показала свое неумение читать метафоры и свою неготовность к детской игре, к юродству. Кучерской пришлось даже объяснять, что она имела в виду слова митрополита Филарета (Дроздова), который на вопрос о том, что нельзя есть в пост, ответил, что людей есть нельзя. Если и другие фацеции люди понимали столь буквально, то, конечно, потрясению их можно только посочувствовать.

С проблемы церковного негодования по поводу различных произведений массового искусства Кучерская начинает свою последнюю книгу «Наплевать на дьявола: пощечина общественному вкусу» (читай – злу, ставшему нормой) вышедшую в 2009 г. и составленную из ее газетных публикаций.

«Эти истории, кажется, никогда не кончатся. Австралийский епископ-англиканин осудил пьесу, в которой Иисус Христос и его апостолы – гомосексуалисты. (…) Не дремлет и Ватикан, недавно выступивший в своей официальной газете с отповедью «Гарри Поттеру» – как всегда, за пропаганду колдовства и оккультизма.(…)

Вынесем книги Джоан Роулинг за скобки – доказывать, что, как и все хорошие сказки, они учат отличать добро от зла, а вовсе не колдовству, скучно, до того это кажется очевидным. Но как быть с постановками-фильмами-инсталляциями, в которых Мария Магдалина выходит замуж за Иисуса, апостолы – геи, а «темные начала» торжествуют? Как на это реагировать именно христианам – то есть тем, чьи религиозные чувства подобные сюжеты действительно задевают?

Реагировать по-христиански. «Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит», – сказал пророк Исайя о грядущем Христе, указав на главное качество Учителя – кротость. Создатели всех этих «кодов да Винчи» ведут себя как подростки пубертатного периода. Подростки, словно бы крепко обиженные когда-то и желающие отомстить… ну, заодно и обогатиться. И что же? Не бить же их за это смертным боем, загоняя болезнь внутрь, все равно не поможет, как не помогало никому и никогда. (…)

Если уж, на твой взгляд, все эти пьесы и фильмы – проводники мрака, звенящие дьявольской насмешкой над тем, что тебе дорого, зачем их вообще так внимательно рассматривать, тем более реагировать на них публично? В православном обряде крещения есть одно удивительное место. Священник три раза спрашивает будущего христианина: «Отрекся ли ты сатаны?» Тот отвечает: «Отрекся». Затем священник говорит: «И дунь, и плюнь на него». И трижды велит дунуть и плюнуть. Вот и все. Формула давно выведена – с дьяволом не вступают в разговоры, с ним не ведут дискуссии, у него

ничего не уточняют и не заключают с ним сделок. На него просто плюют».

В этом суть ее богословия смеха. Кстати, кому не нравится смешливая Кучерская, может читать ее серьезные статьи в газете «Ведомость», где она ведет колонку «Вечные ценности» и литературную критику в специальном выпуске «Ведомости-Пятница». Замечательная аннотация к книге сообщает, что

«Резкая, часто провокативная публицистика Кучерской неизменно вызывает бури в читательских форумах. Еще и потому, наверное, что злобу дня она рассматривает в перспективе вечности, в свете христианских ценностей. О чем бы ни писала Кучерская, – о сказках, любви, армейском фольклоре, смерти, хамстве, счастье, священниках или современной литературе, она всегда ставит акцент на самом главном, самом больном, на том, о чем вы и сами давно хотели сказать, просто еще не успели».

Абсолютно верно. Острые проблемы Русской православной церкви она емко перечислила в статье, посвященной памяти патриарха Алексия II и созыву Поместного собора, который должен был выбрать нового предстоятеля.

«А их у нее, как у всякого живого организма, по-прежнему хватает. И юридических, и экономических, и нравственных. Соединенность церкви с государством (вопреки всем декларациям), проявляющаяся, в частности, в том, что даже откровенно антихристианские действия властей никогда не подвергаются со стороны священнослужителей критике, занятие церкви бизнесом, отсутствие работающего церковного суда, бесправие рядового духовенства перед епископами, смерть соборных институтов – вот только то, что лежит на поверхности.

Конечно, для того, чтобы новоизбранный патриарх имел мужество и волю хотя бы пытаться эти вопросы решить, должно произойти чудо. Но ведь они в церковной истории случались, и не раз. Будем надеяться, тем более что надежда – тоже христианская добродетель».

 

Оставим надежду всякому, рассуждающему о будущем церкви, и обратимся к главной христианской добродетели – любви – которой пронизана публицистика Кучерской и которую она поднимает до высшей евангельской планки – любви к врагу.

 

Как известно, в трагические списки жертв террористических актов у нас обычно не включают погибших террористов, вычеркивая их тем самым из человечества как нелюдей. И всякий раз в душе звучат слова Христа: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». (Матф.10:28), поскольку понимаешь, что террористы, исповедующие убийство как религиозный подвиг, вероятно, погубили и тело свое, и душу, в то время как их жертвы ушли из жизни невинными страдальцами. И жалко их, жертв жестокой религиозной пропаганды, не понимающих, что они творят. Майя Кучерская в своем отклике на взрывы в московском метро 29 марта 2010 г. увидела в молодых шахидках не только жертв «старших товарищей», которые бестрепетно воспользовались» их отчаянием, но и жертв бесчеловечной политики на Северном Кавказе, которая приводит к похищениям, пыткам, убийствам людей, создавая адские невыносимые условия «жизни-в-смерти».

«Самое страшное в последних московских взрывах то, что по крайней мере одна из террористок была человеком взрослым, уравновешенным, образованным. Она совершенно не походила на безумную дикарку или «фанатичку». Ее явно не накачивали наркотиками, не одурманивали — зачем? Она сама, с ясной головой и твердым шагом пошла взрывать невинных. И себя. Это значит только одно: она давно жила в том самом аду, терять который было не жаль. И еще она потеряла надежду. Можно было, конечно, уйти из жизни в одиночестве, но, видимо, ей хотелось… только ли отомстить? А может, еще и докричаться? Прокричать напоследок про удушающую власть беззакония, про собственное бесправие, беззащитность, смертный страх за родных — про то, что мы не хотим знать, когда это касается других. Она не сомневалась: иначе ее просто не услышат. Теракт — это еще и уродливая, больная попытка коммуникации с оглохшим миром». («Вечные ценности: провал коммуникации»)

            Практически во всех работах Кучерской проявляется яркий дар любви к Другому, в котором – утверждение христианской заповеди любви к страдающему. Она умеет вживаться в людей, в атмосферу, в личности художников и их книги, о которых пишет. При этом хорошо понимает, насколько это непросто – жить Другим, а не собой, и точно подмечает эгоизм священников, когда они выступают за отсрочку от армии только для себя (не для учителей, врачей или родителей); эгоизм москвичей, которые видят только свою боль, но равнодушны к страдающим на Кавказе; эгоизм православных, оградивших себя от «мира, лежащего во зле» и не понимающих, подчеркивает Кучерская, что «всюду жизнь».

            Живой гротескной метафорой такой отгороженности для нее стали пензенские затворники, в знак протеста (презрения, ужаса, превосходства?) затворившиеся в подземелье, которое долгое время тайно готовили для себя, и объявившие, что выйдут, когда придет конец света.

«Уходя из мира так, как пензенцы, чело­век искус­с­т­венно ставит себя в ситуацию, в кото­рой у него больше нет выбора. Нет выбора – это удобно, это спокойно, это легко. Удер­жусь от поли­ти­чес­ких аллюзий, они слиш­ком очевидны. Добавлю только, что, когда ты сидишь в землянке да еще твердо знаешь, что абсо­лютно прав, огромный, слож­ный и дейс­т­ви­тельно часто враж­деб­ный мир оказы­ва­ется нако­нец струк­ту­ри­ро­ван и приручен. Там, наверху, все равно рванет. А ты в домике. И тебе нако­нец не страшно. Это стоит всех быто­вых неудобств.

У Льва Толс­того есть притча «Много ли чело­веку земли нужно?». Три аршина, заклю­чает Толстой. Чехов отклик­нулся на это так: «Толстой говорит, что чело­веку нужно всего три аршина земли. Вздор – три аршина земли нужно мертвому…»

Потому что живому чело­веку нужен весь земной шар.» («Три аршина земли. О страхах»)

 

Кучерская не страдает упрощениями. Не упрощает она и представления о любви, не сводит ее к противопоставлению «хорошего» сострадания и «плохой» страсти. Она в традиции высокой литературы любит задавать вопросы, на которые нет ответов, поскольку они есть тайна и останутся тайной. Потому столь антиномичен ее смех, позволяющий понимать ситуацию и так и эдак, потому свои рассказы о любви она оставляет с открытым концом, или предлагает несколько вариантов концовок, приглашая тем самым читателей выбрать одну из них, либо присочинить свою собственную. В «Современном патерике» есть рассказ «Красота спасет мир» об иеромонахе Луке, который потерял веру в Бога и снедаемый блудной страстью пришел в элитный публичный дом, дверь в который ему открыла красавица Ася. Увидев ее, монах понял, что «если есть на земле такая красота, значит, есть и Господь. Всякое сомнение в бытии Божием и в Его бесконечной милости, Его любви к нам, согревающей и всемилосердной, совершенно оставило меня. Я почувствовал, что Господь близко». Он прошел в комнату Аси и… освятив ее, покинул обитель греха. «После того дня Асю как подменили — ей все время хотелось увидеть попика-бородача. Уж больно «чудно» он смотрел». Ася обратилась к Богу и стала монахиней. А концовок у истории две: Асю в отместку убили бандиты, или они с монахом поженились, что повергло монастырскую братию в скорбь, пока «Старец монастыря не сказал однажды за трапезой, как бы между прочим: “О Бореньке (мирское имя Луки) не скорбите, останется жив”.

               Рассказ этот, конечно, написан по мотивам «Идиота» Достоевского, но напоминает и новеллу американского писателя Шервурда Андерсона «Божья сила», в которой священник, обуреваемый страстным чувством к молодой учительнице (за ней он вечерами  подглядывает через специально разбитое им окно), увидев ее однажды обнаженной в слезах и молитве, обретает покой и восклицает: 

«Я  обрел свет! (…) После десяти лет жизни в этом городе Бог  явил  мне  себя в теле женщины... - Голос его упал, и теперь он говорил уже  шепотом.  -  Я  не  понимал. То, что я принимал за испытание моей души,было  лишь  подготовкой к новому и более прекрасному горению моего духа. Бог показал  мне  себя  в  лице учительницы Кэт Свифт, когда она нагая стояла на коленях  в  постели и молилась. Вы знаете Кэт Свифт? Сама, быть может, о том не ведая, она - орудие господа, провозвестница истины».

               Американская параллель может быть неслучайной, поскольку Майя Кучерская по образованию филолог и к тому же несколько лет училась в Калифорнийском университете, где в 1999 г. защитила диссертацию на тему «Grand Duke Constantine Pavlovich Romanov in Russian cultural mythology» («Великий князь Константин Павлович Романов в русской культурной мифологии»). На русском языке книга «Константин Павлович» вышла в 2005 г. в серии ЖЗЛ. В «Современном патерике» есть чудесные традиции, посвященные русскому американскому православию, свободному от византийской пышности и иерархичности, образцом евангельской простоты которого представлен епископ Василий (Родзянко).

               У Майи Кучерской не только талант ирониста, историка, ученого и публициста. Её психологический роман о любви иеромонаха Антония и его духовной дочери Анны был начат еще до «Патерика». Первая версия романа появилась в 1996 году в журнале "Волга" под заголовком "История одного знакомства". Значительно переработанный, он появился в печати в 2006 г. с новым названием – «Бог дождя» (премия «Студенческий Букер»).  Роман во многом автобиографичен. В нем зримо и точно воссоздана среда филологического факультета МГУ, который в свое время окончила Майя Кучерская, а также церковная атмосфера конца 1980-начала 90-х гг. Автор представляет поколение интеллигенции, пришедшее в церковь в 1990-ые годы на волне постсоветского религиозного возрождения и пережившее два ярких этапа «культурного шока» - эйфорию и разочарование. Она начинала писать о том, по ее словам, «необыкновенно чистом и юном для церкви времени, когда створки вдруг распахнулись – и повеяло свежестью. Было столько трепета во всей этой нарождающейся церковной жизни». Когда она сама, вместе с тысячами людей пришла в храм к Богу, испытывая поначалу 

«одно только блаженство, свет и беспредельное счастье, что я не одна, что мне понятно, куда стремиться, и впереди погружение в это чудное море нового опыта и возможностей – молитва, батюшки, исповедь, очищение от страстей, духовная жизнь. Короче, обычный неофитский романтизм, подпитываемый вполне реальной благодатью, которая посещает многих новоначальных. Потом пришло отрезвление: выяснилось, что мои возможности не только не бесконечны, но и очень ограниченны, что очищение от страстей – это кровь и пот, причем никто не гарантирует тебе результата. И еще — что в церкви служат не ангелы, а люди».

               На выразительном фоне университетских и церковных нравов разворачивается непростая психологическая драма, поднимающая многочисленные вопросы о природе любви и духовного служения. Чем любовь как высшая добродетель и основа мироздания отличается от любви между мужчиной и женщиной? А в чем связь между ними? Может ли человек снять с себя монашеские обеты, если он изменился и вступил в другую пору своей жизни? Как совместить в душе Церковь Небесную и земную? Служение Богу и подчинение людям? Веру в Бога и трагическую безысходность жизненных ситуаций?

               Блоггер chapnin, однако, считает, что 

«на самом деле эта книга о другом – о потрясающей, невероятной свободе, которую человек обретает во Христе. В том числе и свободе от смерти, о ее преодолении. И поэтому «Бог дождя» - пасхальный роман. (Совершенно не случайным выглядит совпадение, что его тираж был вывезен из типографии с опозданием и попал на склад издательства в Великую пятницу, а в магазины – на Светлой седмице). Вместе с тем, это книга о трагедии человека, не умеющего, а порой и неспособного с этой свободой совладать.

Мы редко задумываемся о свободе во Христе. Что это такое? Пылкое юношеское сердце от нее готово взорваться, потухнуть, попасть во мрак, оскорбиться и взорваться снова, так ничего и не поняв. Но это опытное познание свободы выше и глубже многих прочитанных книжек по богословию и аскетике».

                Пасхальным скорее можно назвать «Современный патерик», герои которого в конце приходят в храм на пасхальную службу, что, видимо, символизирует единство церкви во всем ее разнообразии и безусловную любовь Бога ко всем людям, независимо от их достоинств и недостатков. А также любовь людей к Богу – у каждого свою, по мере сил и веры… или неверия.

               «Бог дождя» - смелая и, кажется, первая попытка написать русскую импровизацию на тему «Поющих в терновнике» (Thorn Birds) Колин Маккалоу о запутанной истории дружбы-любви священника и его двух духовных дочерей (в католическом варианте – тетушки и племянницы; а в православном – двух подруг). Интересно, станет ли автор или кто-то другой развивать в русской литературе эту тему. Психологический рисунок характеров и взаимоотношений лишь намечен и выглядит эскизом к серьезному полотну.

               Однако критики видят в Кучерской скорее продолжательницу традиции Лескова (о котором она пишет книгу для серии «Жизнь замечательных людей»),  Даниила Хармса и, конечно, о.Михаила Ардова, о литературной преемственности которому есть чудесный анекдот на страницах «Чтения для впавших в уныние»:

«…отец Мисаил узнал, что у него есть коллега. Из мирян, да еще и женщина! Какая-то Кучерская, которая, как говорили, тоже очень любила писать про батюшек. Отец Мисаил даже прочитал в “Литературной газете” несколько слетевших с ее пера историй и после этого не поленился, узнал ее телефон и позвонил начинающей писательнице.

— Слышал я, что вы, госпожа Кучерская, пишете пасквили на батюшек, — сказал отец Мисаил после небольшого и в общем ласкового вступления. — И даже их читал. Временами смешно, но чаще грустно.

Кучерская же в трепете молчала. Сам знакомец Ахматовой звонит ей и преподает урок!

— Вообще же писать про пастырей — дело опасное и неблагодарное, — продолжал отец Мисаил,— хорошо знаю это по собственному опыту. Так что уж лучше бы вы, матушка, занялись рождением детей. У меня такой возможности нету, а то бы, ей-Богу, бросил писать и начал нянчить детишек… Но вы, вы не забывайте: чадородие намного спасительней, чем писательство.

Подивилась Кучерская такому вниманию к себе и пастырской заботе и от удивления начала рождать детей — одного, другого. Но на втором дело что-то застопорилось. И тут уж ничего не поделаешь: или дети, или батюшки, — так что снова начала она писать свои небылицы про пастырей.

“Жить я без них не могу, — говорит. — Вот и все”.

И вот дети в садике, а она целые дни пишет, перечитывает свои истории вслух, бьет себя по бокам, хохочет, подскакивает, а временами горько плачет.»

При этом Майя Кучерская сама считает себя консерватором и подчеркивает, что душной ей кажется церковная субкультура, мифы и предрассудки, овладевающие сознанием людей, а не догматика и не таинства церкви: ««Церковная среда разделилась на два лагеря: сердитый и дружественный. Не знаю, кого больше бояться. Со мной спешат соединиться беспокойные души, жаждущие реформирования, обновления церковных традиций, едва ли не взрыва, подозревая во мне церковную революционерку, а я ведь консерватор до мозга костей. Не очень образованный консерватор – возможно, поэтому мне нравится все так, как есть».  (Интервью для «Религия и СМИ»).

 

Как ученый и доцент кафедры словесности Высшей школы экономики (ГУ ВШЭ) она занимается изучением мифов и психологии массового сознания, читает курсы по истории русской и западноевропейской литературы. Как публицист и церковный деятель она представляет тех активных мирян в современной Русской православной церкви, которые считают, что «мир» не может обходить молчанием острые проблемы общественной жизни – тем более, если молчит клир:

«Это ведь те, кто назы­вает себя отцами и пастырями. И россий­с­кие граждане, две трети кото­рых считают себя православными, как раз их паства. А значит, нрав­с­т­вен­ное состо­яние россиян должно волно­вать духо­вен­с­тво буквально по долгу службы. Тем не менее я не могу вспомнить, когда в послед­ний раз священ­ник открыто, в публич­ном прос­т­ран­с­тве выска­зы­вался на острые этичес­кие темы. Когда наше духо­вен­с­тво обсуж­дало не вредо­нос­ность Гарри Поттера, Мадонны и межэт­ни­чес­ких браков, а гово­рило о больном и насущном? Например, напо­ми­нало чиновникам, что брать взятки – грех. Или во всеус­лы­ша­ние заявляло, что убивать на улицах людей за цвет кожи и разрез глаз – не по-христиански. Когда высту­пило против очевидных, к небу вопи­ющих несправедливостей, кото­рые случа­ются в нашей стране каждый день? Печальная судьба отца Сергея Таратухина, назвав­шего Ходор­ков­с­кого полит­зак­лю­чен­ным и попла­тив­ше­гося за это саном, известна, и нет! я не призы­ваю батю­шек к мученичеству. Есть вели­кое множес­тво вопро­сов и проблем, лежа­щих за преде­лами политики. И возможно, они разре­ши­лись бы гораздо быстрее, напо­ми­най наши священ­ники вслух, упрямо и терпеливо, что такое хорошо и что такое плохо. С любовью к этому миру, конечно, а не с правед­ным гневом. Но пастыри молчат. Молчит не только белое духовенство, молчат и епископы, у кото­рых ни семьи, ни детей и которым, каза­лось бы, чего бояться? Что терять? Но пока они боятся поте­рять что-то свое, они теряют вверен­ные им души». («Молчальники. О батюшках» )

Конечно, Майя преувеличивает: есть священники, публично высказывающиеся на острые этические темы. С одним из самых талантливых и смелых из них – игуменом Петром (Мещериновым) – она недавно участвовала в дискуссии «Молчанье-золото?», призывая грамотных мирян благовествовать самостоятельно, не ожидая, что это за них сделают священнослужители. А в одном из интервью на вопрос журналиста «Можно ли сказать, что книги, подобные „Современному патерику“, — это как раз начало выхода в мир?» она с готовностью ответила:

«Да, точно. Так и есть! Действительно, не пора ли православной церкви наконец улыбнуться и не ссылаться на то, что мы не можем по-американски белозубо улыбаться, что у нас другой менталитет. Да вполне можем, не по-американски — по-своему. Конечно, надо выходить в мир. Главная проблема — церковь практически не пытается говорить с нашими современниками на языке современности. „Современный патерик“ и есть попытка выработать такой язык, построить мостик, по которому можно ходить и в ту и в другую сторону».