Майкл Бурдо

Предисловие

Перевод с английского Нины Беляковой


Впервые я оказался в СССР 7 сентября 1959 года за день до того как советская ракета долетела до Луны, что было очередным проявлением советского превосходства в освоении космоса. Я приплыл в Ленинград на борту пассажирского теплохода «Михаил Калинин» и ночью того же дня на «Красной Стреле» выехал в Москву. На следующий день все студенты Московского Государственного Университета (МГУ) с восхищением слушали сигналы спутника, которые транслировались по радио громко и отчётливо, а затем прекратились и послышался удар. Я должен был проучиться год в качестве аспиранта в составе группы из семнадцати англичан, прибывших по студенческому обмену, и мы с самого начала попали в атмосферу прославления советской власти.


Преследование Церкви во времена Хрущёва.

Но моё внимание привлекала другая сторона успехов этой всёсокрушающей власти. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я сдал экзамен на Оксфордскую степень богословия, а за два года до этого я закончил изучение русского языка. Я не ожидал лёгкой жизни и был готов к тому, что буду в МГУ единственным специалистом по богословию. Но я никак не ожидал, что мой приезд совпадёт и с главным земным, и с главным космическим событием. Именно в сентябре 1959 г. вышел первый номер нового журнала «Наука и религия». Я купил его в киоске. В тот момент я не осознавал, что это название выразило суть новой атеистической кампании в Советском Союзе. В течение пяти последующих лет, вплоть до отстранения от власти, Никита Сергеевич Хрущёв претворял в жизнь новую безжалостную кампанию против религии во всех её проявлениях, сводя на нет почти все достижения, с трудом завоёванные верующими в последние годы правления Сталина.

Я приехал в Москву со скромными намерениями. Официально я должен был продолжить изучение истории Киевской Руси, которая была частью моей русской программы в Оксфорде. Неофициально - я хотел расширить свои знания о религиозной жизни в России в целом и о Русской православной церкви в частности. Мне было известно, что информации очень мало – в то время не было ни одной современной книги на эту тему ни на английском, ни на каком-либо другом языке.

Итак, я решил ограничить свои задачи и выяснить, к примеру, сколько в Москве действующих православных церквей. Говорили: «примерно 20-30», и даже Московский патриархат в официальных данных для глав западных церквей не мог дать более точную цифру. Я самоотверженно следовал по намеченному пути в течение десяти месяцев, руководствуясь старой картой вместо путеводителя и полагаясь на свои ноги. В конце концов я побывал в 42 действующих церквях, возможно, была ещё одна или две, в которые я так и не попал. Мои скромные экспедиции были настоящими предвестниками той работы, которую мы осуществляем сейчас совместно с нашими русскими коллегами: достоверные сведения можно получить только на местах, не полагаясь на информацию, основанную на слухах.

О походах за пределами Москвы я и мечтать не мог. Мы, студенты (так же, как британские дипломаты, журналисты и, соответственно, советские представители в Лондоне) не могли передвигаться за чертой в 40 километров от центра города. В связи с этим обстоятельством было невозможно проверить информацию, приводимую в «Науке и религии», о многочисленных судебных процессах в отношении верующих - католиков, протестантов и даже некоторых православных епископов – в таких отдалённых регионах, как Сибирь, Украина, Литва.

Несомненно, это было удивительное совпадение (можно сказать, воля Божья): я был в Москве тогда, когда началась новая кампания против религии. После меня западные богословы в течение четверти века не имели доступа в МГУ – советский идеологический центр.

Можно ли было доверять советской прессе, особенно «Науке и религии»? Даже в то время я думал, что в прессе не было бы сообщений о суде над руководителем баптистов в Барнауле, например, или над католическим священником в Клайпеде, если бы их не было на самом деле. Да, можно было предположить, что обвинение сильно преувеличено, но сам факт осуждения того или иного человека на длительный срок не вызывал сомнения.

Я был наблюдателем «изнутри», мне многое стало понятно, да и никто серьёзно не пытался меня опровергать. Однако любопытно, что «экспортная» информация утверждала, что вообще нет никаких преследований, и в этом заключалась значительная часть советской дезинформации. Если какие-то христиане и находились в тюрьме, значит, они просто нарушили закон и точно такая же участь постигла бы их в любой стране мира. Подобные «факты» распространялись среди руководителей церквей по всему миру через Московский патриархат и Московскую баптистскую церковь. И только несколько лет спустя стали просачиваться документы «самиздата», в которых сами верующие давали более подробную и объективную информацию, которая не только подтверждала случаи осуждения, но и раскрывала истинные причины преследования. К тому времени и по советской прессе можно было составить относительно точную картину того, как советский режим относится к верующим.

Как ни печально, правда и демонстрация того, насколько она противоречит позиции руководителей большинства церквей в мире – и даже многих политиков, намеревавшихся улучшить отношения с СССР, - вызвали сильную волну критики, которая частично была направлена против меня. В 1960-х гг. была битва, в которой мне пришлось участвовать, и даже сегодня нельзя сказать, что она закончилась полной победой. Московский патриархат всё ещё отрицает, что он когда-либо что-либо делал по приказу кремлёвских политиков.

Я мог только «видеть как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», как сказал Апостол Павел (Кор. 13.12). И всё же я достаточно узнал для того, чтобы у меня сформировалось убеждение: преследование религии – это неискупимая вина советского режима по отношению к своему народу. В эпилоге своей первой книги «Опиум народа», опубликованной в 1965 г., я писал:

«Советское правительство хотело бы иметь призрачную церковь – церковь, в которой не было бы верующих во всём СССР, но которая имела бы крепкие международные связи, чтобы использовать их для поддержки советской внешней политики. Мы хотим, чтобы все знали: мы прекрасно понимаем это и не поддаёмся вашей пропаганде. Только так можно убедить Коммунистическую партию забыть о своём невротическом отношении к христианству и отказаться от устаревшего лозунга 19 века «религия – опиум народа». Так коммунисты, быть может, поймут, что в либерализованном обществе есть место для свободной и процветающей церкви. Если когда-либо в будущем советское правительство попытается стать демократическим, истинная поддержка лояльных христиан сделала бы его стабильным и верующим не пришлось бы тайно молиться о свержении безбожной системы».


Да, перечитывая эти строки 35 лет спустя, испытываешь странное чувство. Я уже тогда пришёл к пониманию того, что советский «госатеизм» – большая проблема, но на мировой арене фактически ничего не предпринималось по этому поводу. Напротив, в то время как советские деятели были заняты сокрытием правды, церковные деятели Запада, можно сказать, способствовали этому. Но когда я это писал, мне только что исполнилось 30 лет (я родился в 1934 г.) и у меня не было ни опыта, ни влияния противостоять этому.


Божий промысел.

В то время произошло событие, которое убедило меня в том, что я должен во что бы то ни стало оставить свою работу в качестве помощника священника в одном из приходов Англиканской церкви в северной части Лондона и посвятить свою жизнь служению на благо страдающего советского народа. Вот как я описывал то, что со мной произошло в 1964 г.

«Я получил конверт, в котором было короткое письмо на зелёной бумаге с копией, это было письмо от украинской христианки, переведённое на английский язык. Оно сопровождалось запиской от моего старого друга и учителя из Оксфорда, ныне покойного профессора Николая Зернова. Он писал, что документ попал к нему от его приятельницы, учительницы русского происхождения в Париже, которая недавно побывала в Москве. Там она встретила православных христианок из отдалённых западных окраин Советского Союза, они передали ей обращение к миру с просьбой помешать советскому правительству закрыть Почаевскую лавру – одну из величайших святынь страны. Профессор Зернов не мог поручиться за подлинность письма, он не знал также, следует ли его широко разглашать, но он сделал перевод, чтобы его можно было показывать частным образом хотя бы некоторым заинтересованным людям.

В письме описывались страшные примеры гонений – попытки вербовки монахов в КГБ; унизительные медицинские обследования; случаи, когда выгоняли на улицу монахов, возвращавшихся на свои места, когда местная администрация пыталась их выселить: их окружали, заталкивали в грузовики, увозили за сотни километров подальше от жилья и просто выбрасывали. Авторы писали очень просто, только перечисляя факты, которые они якобы видели своими глазами. В конце было две подписи: Варавва и Пронина – только фамилии, даже без инициалов.

Я был растроган, мне казалось, что я слышу первый раз в жизни подлинные голоса угнетённой Церкви. Но что же делать? С кем поговорить? С 1980-х годов известно не менее ста пятидесяти миссионерских организаций, больших и малых, стремящихся каким-то образом помочь христианам Восточной Европы. Но, за исключением нескольких, они только что образованы. Две или три организации, которые тогда существовали («Славянская Евангельская Ассоциация» в Чикаго, «Славянская миссия» в Стокгольме, «Церковь в беде» в Бельгии), не были активны в Великобритании и я не знал об их существовании.

Если в письме достоверные факты, значит, преследования стали ещё более жестоки и безжалостны, чем я мог себе представить. Писать мало, надо действовать. Мне надо было принять личное участие, и я задумался о том, чем смогу помочь. Главное – снова попасть в Советский Союз.

1964 год предоставил мне не одну, а целых две возможности. В апреле я попал в недорогую поездку с группой учителей. Я использовал те редкие случаи, когда мог оторваться от группы и поговорить, но доверительность разговоров сковывалась всепроникающим страхом. Я встречался с замечательными, добрыми людьми, но в моём блокноте не появлялось никаких записей.

Не успел я вернуться, как получил приглашение сопровождать американцев в качестве руководителя – это была бесплатная поездка, от которой я не мог отказаться. И именно в этот второй приезд Всевышний вырвал штурвал из моих рук.

В первый вечер в Москве я пошёл навестить старых друзей. Они очень обрадовались, неожиданно снова увидев меня, и сразу же стали отвечать на вопросы, которые я задал четыре месяца тому назад. «Провидение прислало вас снова. С апреля гонения усилились. Тогда ходили слухи, что на периферии очень плохо, а сейчас дошло и до Москвы. Знаете церковь Петра и Павла, такую красивую, в центре площади? Её разрушили на прошлой неделе, несмотря на протесты. Когда власти её закрыли, люди окружили её кольцом, но солдаты прошли сквозь них, заложили динамит и взорвали. Поезжайте и посмотрите сами».

Я взял такси, чтобы попасть туда засветло. В Москве несколько церквей Петра и Павла, но друзья точно назвали место. Я остановил такси, не доезжая до площади, чтобы не вызвать подозрений, и пошёл пешком. Со студенческих времён я помнил эту красивую церковь с одним большим куполом в центре и четырьмя куполами поменьше. А теперь огромная площадь была пустой, если не считать деревянного забора вокруг неё высотой более 3.5 метров, полностью скрывающего, что было внутри. Я боялся подойти ближе, зная наверняка, что площадь была под постоянным наблюдением. С небольшого возвышения на одной из боковых улиц я разглядел куски скрученного металла поверх груды кирпича, это были остатки крестов. Моё внимание привлекли две приземистые женские фигуры в черном на другой стороне дороги. Они стояли прямо у забора, одна пыталась подсадить другую, поддерживая её под локти, чтобы та заглянула через забор – не очень успешно, как я понял, из-за полноты и малого роста обеих. Потом до меня дошёл смысл происходящего. Между двумя досками в заборе была щель, расширяющаяся кверху.

Я сказал себе: мне нужно поговорить с этими женщинами – они могли рассказать подробности. Я подождал, когда они уйдут с площади, прошёл за ними метров сто, догнал и заговорил: «Скажите, пожалуйста, вы знаете, что здесь произошло?».

Они отскочили в испуге, как мне показалось. «Кто вы?»

Я не знал, что сказать, но ответил: «Иностранец, только что приехал, чтобы узнать о Церкви здесь, в Советском Союзе. Но если вы боитесь со мной разговаривать, я оставлю вас в покое».

«Нет, не надо. Вы иностранец? Вы нам нужны» – сказала одна из них, протянула руку и положила её решительно мне на плечо. «Пойдёмте с нами, нам надо поговорить».

Я осторожно последовал за ними, не разговаривая, чтобы не привлекать внимания. Мы шли пешком, ехали на автобусе, потом на трамвае и оказались на краю Москвы, где хрущёвские постройки уже вытесняли маленькие деревянные дома, затерявшиеся среди деревьев.

Женщины зашли в старый деревянный дом, поднялись по лестнице, их встретила третья, похожая на них, женщина.

«Посмотри, кого послал нам Господь – молодого человека из-за границы», - сказала одна из них.

«Но кто вы на самом деле?» спросила вторая женщина.

«Я англичанин. Когда-то учился в Московском Университете. Познакомился с христианами. А недавно узнал, что в Советском Союзе усиливаются гонения на Церковь. Решил приехать посмотреть, так ли это, и узнать, могу ли я чем-нибудь помочь моим друзьям-христианам».

«Замечательно… Но всё-таки почему вы приехали?» – спросила третья женщина – хозяйка квартиры.

«Я получил послание…»

«Какое послание?»

«Из Почаева, с Украины, через учительницу из Парижа».

«Кто его написал?»

«Две женщины…»

«Вы знаете их имена?»

«Кажется… Варавва и… ах, да, и Пронина».

Наступила мёртвая тишина. Наверное, я сказал что-то не то. Всхлипнув, третья женщина проговорила «Гости… это Феодосия Варавва».

«Да, это я написала послание. А это Пронина, она тоже его подписала».

«С этим письмом мы приехали в Москву, за 13000 километров, чтобы найти иностранца. Искали несколько дней и наконец нашли учительницу из Франции, которая говорила по-русски. Она его взяла».

«Я её не знаю, мне его переслал друг через несколько недель. Я приехал узнать побольше».

«Мы не были в Москве полгода. Стало ещё хуже. Монахов заключают в психбольницы. Мы написали новые письма, и сами монахи написали. Мы приехали сегодня днём, чтобы найти другого иностранца, но до начала поисков подруга нас послала посмотреть, что творится в самой Москве. Там мы вас и встретили».


С этого момента моя жизнь была определена. Я понял, что мне надо найти способ полностью посвятить себя служению преследуемой Церкви. В то время не было никаких организаций, и мне предстояло всё начинать самостоятельно, не думая о благополучии. Может, в тридцать лет было самое время, но у меня была семья. В то время я был абсолютно бессилен ответить на призыв «Вы нам нужны». Как мог один голос, такой слабый, ответить миллионам страдающих христиан? Но я не мог даже помыслить о том, чтобы не ответить на призыв. Я и сейчас слышу те голоса, когда пишу эти строки, намереваясь перейти к существу вопроса.

Много-много лет я никому не рассказывал об этом событии. Оно было слишком личным, слишком важным, слишком опасным для моих друзей из Почаева. Но у меня появился мотив посвятить свою жизнь защите прав верующих. На протяжении нескольких лет (1965-1969) у меня не было постоянного дохода, а надо было содержать молодую семью. В Женеве тогда был институт под названием «Исследовательский центр изучения религиозных объединений», который уже давно распался и забыт. Но тогда он особенно интересовался коммунистическим миром. Я там подрабатывал, подрабатывал учителем в школе, совершал богослужения по воскресеньям, за что мне предоставляли бесплатное жильё.

В те годы я погрузился в чтение советской прессы и собирал атеистические статьи. У меня было время следить за появлением первых признаков демократического движения. Появился «самиздат». Из неопубликованных статей Александра Солженицына я сразу понял, что религия – или гонения на неё – по-прежнему занимает главное место в русском сознании. Скоро до нас дошли и голоса пострадавших за религиозные убеждения, мои знакомые православные из Почаева были первыми ласточками. Из Украины последовал открытый призыв: «БУДЬТЕ НАШИМ ГОЛОСОМ, ГОВОРИТЕ ОТ НАС». Слова «Будьте нашим голосом» вскоре стали девизом Кестон колледжа.


Кестон Колледж.

У меня был домашний архив материалов по всевозможным аспектам советской политики в отношении религии и материалов, отражающих реакцию верующих. Скоро я понял, что попытки уничтожить религию не только не приводили к успеху, но, может быть, и послужили началу возрождения веры, несмотря на то, что отправления религиозных культов были везде ограничены и даже запрещены в большинстве сёл и городов Советского Союза.

Советская пресса начала нападать лично на меня за мои публикации. Так люди узнали о моих начинаниях. Советские граждане сами искали связи со мной. Через различные не известные мне каналы документы «самиздата» стали неожиданно прибывать на мой стол. Баптисты (инициативники) особенно активно собирали и распространяли по всему миру информацию, касающуюся преследования их руководителей во всех уголках Советского Союза. Мы получали целые тома о преследовании Русской православной церкви, а некоторые религиозные правозащитники вроде Анатолия Левитина (Краснова) присылали сотни страниц за раз.

Вскоре стали приходить материалы об адвентистах, пятидесятниках, иудаистах, украинских униатах. Особенно громко заявляли о себе католики Литвы, которые освещали каждое событие религиозной жизни своей страны. Эта их деятельность нашла своё отражение в учреждённом ими регулярном печатном органе под названием «Хроника Католической церкви Литвы», каждый номер которого попадал за рубеж в течение пятнадцати лет.

Я сам принадлежу к «этническому меньшинству». Я родился на юго-западе Англии, в Корнуолле, где когда-то, до английского господства, был свой язык, и до сих пор не забыты местные традиции. Как ни странно, мои корнуолльские предки тоже, отчасти, испытали религиозные притеснения. До середины 16 в. они молились Богу на своём родном, корнуолльском (кельтском) языке. С 1548 г. (по правительственному указу, названному «Акт о единообразии») они обязаны были говорить по-английски, что ускорило исчезновение корнуоллского языка. Поэтому с самого начала я интересовался судьбой нерусских народов Советского Союза, их историей, самобытными чертами, религиозными традициями. Казалось совершенно естественным дружить с украинцами или с латышами, или с евреями так же, как с русскими.

Очень скоро информация стала прибывать от польских католиков, румынских православных и баптистов, от многочисленных диссидентских групп из Чехословакии и Венгрии. Понятно, что один человек не смог бы обработать весь этот материал. Кроме того, я не просто складывал документы, я их читал и включал в свои статьи, лекции и интервью. В 1969 г. в одной из комнат моего дома был официально основан «институт» с «директором», секретарём и учёным советом.

Кестон Колледж (сейчас Кестон Институт) родился в атмосфере борьбы и с самого начала поставил себе задачу решительно и беспристрастно добиваться правды.

Через два года учреждение уже не могло существовать с таким маленьким штатом и в таком маленьком помещении. Мы переселились в помещение побольше – в церковную школу в Кестоне, расположенном примерно в 20 километрах к юго-востоку от центра Лондона. Поэтому мы и называемся Кестон Институт.

С самого начала было понятно, что мне не избежать конфликта с советскими властями. Мне отказывали в визе два раза по десять лет – в 1965-1975 гг. и в 1979-1988 гг. Более неожиданной была резкая критика со стороны руководителей русской церкви. Сейчас, когда из архивов КГБ известно, что представители Московского патриархата и лидеры официального баптистского союза сотрудничали с советскими репрессивными органами, всё стало ясно. Но и тогда, не имея доказательств, по их действиям можно было догадаться, что они вызваны не столько политическими причинами, сколько влиянием «госатеизма».

Наиболее показательным было письмо патриарха Алексия I, адресованное Архиепископу Кентерберийскому Майклу Рамсею от 15 марта 1966 г. Архиепископ отнёсся к полученному письму как к личному и абсолютно конфиденциальному посланию. То, что оно потом появилось в «Журнале Московской Патриархии», повергло в шок Англиканскую церковь, а я глубоко сожалею о том, что моя добросовестная и честная работа могла быть оценена как камень преткновения в тех добрых отношениях между церквами, которым я хотел способствовать. Вот полный текст этого письма («Журнал Московской Патриархии». №6, 1966).


ПИСЬМО СВЯТЕЙШЕГО ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ

Д-ру Артуру Михаилу РАМЗЕЮ, Архиепископу Кентерберийскому,

Примасу всей Англии и Митрополиту

Ваша Милость, возлюбленный о Господе Брат!

В июне прошлого года газета «Чёрч Таймс», занимающая, как Вы знаете, серьёзное положение в общественной жизни Церкви Англии, опубликовала три раздела из выпущенной в то время книги священника Вашей Церкви М. Бурдо «Опиум народа». Содержание этих отрывков, заключающих изложение бесед автора с случайно встреченными им во время пребывания в нашей стране людьми, в искажённом виде показывает отношение у нас к свободе совести, фальсифицирует и извращает положение религии и церковную жизнь в СССР.

Я полагаю, что Вашей Милости должно быть понятно то удивление, какое испытали мы, увидев, что столь серьёзная газета, какой мы привыкли считать «Чёрч Таймс», предоставила свои страницы для оскорбительных заявлений в адрес нашей Церкви. Удивление наше сменилось возмущением по поводу безответственности таких действий руководителей этого печатного органа, ибо их поступок, недостойный для церковных работников, а именно ими являются представители религиозной прессы, находится в противоречии с традиционно братским духом отношений между Церковью Англии и Русской Православной Церковью и не способствует развитию между нашими Церквами их экуменического сотрудничества.

Я был бы весьма признателен Вашей Милости за доведение содержания этого моего письма до сведения редакции и издательства газеты «Чёрч Таймс» в надежде, что в будущем они не повторят подобных действий.

С братской к Вам во Христе Спасителе нашем с любовью

АЛЕКСИЙ, ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ

15 марта 1966 года.


Перечитывая это письмо через 34 года, я негодую, быть может, даже больше, чем в то время. Тогда я испугался. В какую ловушку я попал? Неужели дело моей жизни погибнет, ещё фактически не начавшись? Неужели меня заклеймят как человека, который намерен саботировать хорошие отношения между христианским Востоком и христианским Западом?

Но даже в то время Архиепископ не собирался предпринимать никаких действий, о чём я неофициально узнал в его приёмной. Да и как бы он смог? Патриарх Московский совершенно не понял значения свободы печати на Западе. Даже если бы «Чёрч Таймс» и была официальным рупором Англиканской церкви (на самом деле она была независимой частной газетой), для открытого общества было бы непостижимо, если бы архиепископ Майкл Рамсей ввёл цензуру, как того требовал патриарх.

Что и говорить об оскорблении, нанесённом лично мне, честному и серьёзному правдоискателю. На Западе многие люди считали «антикоммунизм» чем-то вроде религии и были готовы исказить правду при любой возможности, чтобы опорочить коммунистическую систему. Я был не из их числа. И то, что меня отнесли к ним в начале моей карьеры, было для меня серьёзным ударом.

Наверное самой печальной стороной этого события было то, что с самого начала своей деятельности и до наших дней я испытываю глубочайшую и никогда не остывавшую любовь к Православной церкви. Первоначально эта любовь была порождена эстетическим восхищением. Эстетическое совершенство православного богослужения тогда воспринималось в московских церквах особенно ярко по контрасту с мрачностью и убожеством коммунистической жизни за оградой храмов.

Я уверен, что эти же чувства испытывали многие русские, которые заходили в церкви из любопытства, но восхищение увиденным великолепием удерживало их и призывало к молитве. Тогда, во времена преследований сам факт православного богослужения был сильнейшим из возможных свидетельством всему российскому обществу.

Но моя любовь к Православной церкви этим не ограничилась. Я осознал, что её традиции неповреждённо восходят ко временам императора Константина, правившего в Византии в 4 веке, и даже ещё дальше вглубь веков- к самим апостолам. В этом была и сила и утешение в условиях коммунистических гонений. В конце концов Церковь не впервые претерпевала преследования и её самая непреодолимая защита заключалась в верности тем ценностям, которые силы мира сего не смогли низвергнуть и в прошлые времена.

Я считаю, что жизнь предоставила мне привилегию, когда, позднее, в своих книгах и статьях я дал людям услышать голос гонимого Православия и тем самым проявил любовь и уважение к православной традиции. И в наши дни мне выпадает иногда такая возможность. Последний случай мне представился в конце 1999 года, когда Би-Би-Си оказала мне честь, предложив участвовать в христианских передачах Миллениума, готовившихся в разных странах мира. Обсудив с митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом, где лучше всего записать православное богослужение, мы остановили свой выбор на кафедральном соборе Смоленска. В 40-минутной передаче мы не смогли воспроизвести всю литургию, но я сделал всё от меня зависящее, чтобы передать слушателям Би-Би-Си впечатление от православной теологии и богослужебного обряда. Аудитория этой передачи составила около 5 млн. человек в Англии и не менее 30 млн. по всему миру слушателей всемирной службы Би-Би-Си на английском языке. От этой передачи я испытал чувство, что хотя бы частично я вновь отдал свой долг Русскому Православию, за то, что оно в своё время укрепило и мою веру...

Возвращаясь к далёким 60-ым, хочу отметить, что в те годы мне посчастливилось заручиться поддержкой моих идей от людей, чьё мнение пользовалось на Западе большим уважением. И тогда Кестонский учёный совет сыграл решающую роль. Главным среди защитников был сэр Джон Лоуренс, его «История России» уже давно считалась классикой. Он умер 30 декабря 1999 г., не дожив двух дней до начала нового столетия, но он дожил до того времени, когда сбылся его долгосрочный прогноз: «Советский коммунизм распадётся, как карточный домик, и я увижу это своми глазами». Он знал Россию и коммунизм изнутри, поскольку был пресс-атташе Британского посольства в Москве во время Второй мировой войны и основал «Британский союзник»-единственное бесцензурное издание, распространявшееся в Советском Союзе между 1917 г. и эпохой Горбачёва. «Британский союзник» -это замечательным памятник человеческому достоинству и верности своим идеалам. Его издатель быстро понял, что вера – это стержень русской истории, продолжающий оказывать невидимое влияние даже в годы жестоких гонений. Выраженная им уверенность в честности и значимости того, чем я занимался, имела решающее значение для оправдания моей работы. Будучи самым выдающимся мирянином Англиканской церкви, советником архиепископов и послов, он стал непревзойдённым гарантом честности этой работы, подтвердив авторитет учёного совета за пределами Кестон Колледжа.

Практически в то же время работу одобрил и поддержал проф. Леонард Шапиро – ведущий специалист Лондонского Университета по вопросам коммунистической политики. Его ученик Питер Реддеуэй, которому в будущем суждено было стать лучшим британским специалистом по вопросам распада Советского Союза и беззаконию коммунистической системы, стал вскоре наиболее активным сторонником Кестона.

Такое доверие дало мне возможность немного отойти от полемики (хотя продолжались нападки лично на меня) и сконцентрироваться на текущей работе, которая заключалась в том, чтобы как можно глубже проникнуть в суть советской политики по отношению к религии и в том, чтобы освещать в наших публикациях все существующие точки зрения о положению верующих, живущих в коммунистическом лагере. Да, мы будем «голосом» угнетённых, но мы будем также спорить со всеми, кто отрицает гонения, кем бы ни были эти люди – представителями советской системы или церковными лидерами Запада, для которых не важно ничего, кроме «улучшения отношений» с Советским Союзом.

В поисках правды в 1970-х гг. мы получали информацию практически со всего Советского Союза. Конечно, регионы были представлены неравномерно, но можно было впервые взглянуть на огромное пространство страны и увидеть возникающие закономерности.





Новые горизонты

Перескочим через четверть века. Какими бы ни были «закономерности» в 1960-х и 1970-х гг., они исчезли совсем в связи с крахом коммунизма. Вдруг появилась возможность проводить исследования религии в разных регионах России.

За семьдесят лет коммунизм одел в смирительную рубашку весь Советский Союз. Закон о религии и философское оправдание для её подавления были одинаковыми на всей огромной территории России и в других союзных республиках СССР. Случалась некоторая неровность в действии этого закона, но рамки местных различий были ограничены.

Последнее десятилетие вскрыло некоторые более глубокие пласты подавленной ещё при царях религиозной жизни. После того, как в 1991 г. четырнадцать республик вышли из подчинения Москве, ясно проявилось то, как царская власть насаждала религиозное единообразие. Ленин и его большевики унаследовали огромные пространства империи, населённые различными народами, которые покорились российской власти лишь частично. Эта покорность была скорее поверхностной, чем глубинной. Эти народы в душе сохраняли верность своим традиционным ценностям. Другими словами, многие этносы не полностью смирились с властью над ними российских императоров, а позднее - Советов – особенно народы Северного Кавказа, части Сибири (Якутия, Алтай, Тува) и даже некоторые народы Поволжья.

И сейчас в этих регионах во многих случаях мы видим картину, характерную скорее для начала, чем для конца 19 в., если не считать коренного русского населения. Они также чувствуют себя ещё более обездоленными без той минимальной защиты, которую им обеспечивала коммунистическая система. Напряжённость здесь сейчас ощущается сильнее, чем в другие периоды истории. Побочным продуктом развития ситуации стало чрезвычайное разнообразие религиозных явлений. Всплыли традиционные русские секты и верования, которые существовали до русской колонизации, наблюдается огромное влияние новых религий, не говоря уже об укреплении протестантизма и католицизма.

Подготовили ли нас исследования религии в СССР, проводимые в Кестоне в течение четверти века до краха коммунизма, к тому, что мы сейчас наблюдаем? Во многих отношениях, конечно, нет, но современное разнообразие, несомненно, имеет корни. Другими словами, объективное изучение развития религии со времён хрущёвских гонений до прихода Горбачёва отчасти подготовило нас к событиям 1990-х гг. или, по крайней мере, намекнуло на них.

Вновь возрождается старообрядчество и традиционное русское сектантство, многочисленны примеры развития протестантизма и католицизма и их закрепления в качестве одних из основных проявлений религиозности в России, особенно за Уралом. Но ещё в советское время на протяжении многих лет работы Кестон Колледжа к нам попадали свидетельства о жизни этих религиозных течений.

Например, баптисты, особенно инициативники, которые не терпели никаких компромиссов с советской властью, установили контакты по всей стране для сбора и распространения информации обо всех регионах. Кестон систематически получал информацию, которая давала представление о группах верующих, которые, с Божьей помощью, укрепляли веру своих собратьев. Поток сведений из таких мест, как Барнаул (Сибирь), давал возможность составить подробную картину жестокого отношения со стороны местной власти, временами поступавшей совершенно безжалостно именно в этом регионе, хотя ситуацию в нём нельзя назвать нетипичной.

Когда баптистских лидеров, таких, как покойный пастор Георгий Винс, перевели в сибирские тюрьмы, они продолжали свои проповеди в ссылке и лагерях.

Баптисты в разных местах испытывали ограничения и при царской власти, поэтому неудивительно, что они вышли вперёд, когда наконец закон Горбачёва 1990 г. дал им полную свободу проповедовать и создавать свои организации.

Неудивительно, что появляются и другие протестантские группы. Христиане из Сибири, как назвал их Джон Поллок в своём исследовании, оказались пятидесятниками, а сами себя они называют христианами веры евангельской. Появление этой группы из глубин Сибири у ворот американского посольства 3 января 1963 г. в первый раз вызвало всемирное изумление, а затем и испуг, когда через пятнадцать лет они нашли себе там приют. Но внимательное изучение истории религии советского периода пролило бы свет на подспудное распространение пятидесятничества на просторах России. Пятидесятничество на советской почве было привито в 1922 г. Иваном Ефимовичем Воронаевым. И нет никаких серьёзных доказательств того, что оно было уничтожено «госатеизмом». Разнообразные ветви пятидесятничества возникли не на пустом месте.

Случай с лютеранством представляет ещё больший интерес. Не надо забывать, что Лютеранская церковь официально существовала в Санкт-Петербурге с момента его основания. Лютеранами были многочисленные немецкие иммигранты, прибывшие в Россию во времена Екатерины II. Приезжий не узнал бы про это при коммунистах. Огромная лютеранская церковь, построенная на Невском проспекте напротив Казанского собора, утратила свой прежний вид и стала общественным бассейном. Многочисленные лютеране ингерманландцы также полностью потеряли свои церковные здания. Церковь, недавно отреставрированная в былом великолепии, не «внесла новое разделение» церковную жизнь Петербурга, а восстановила статус кво. И даже раньше, в 17 в., лютеранство проникло в Сибирь, так что не стоит удивляться тому, что оно распространяется там в 1990-х гг., особенно если учесть, что латыши, эстонцы и поволжские немцы провели там долгие годы в лагерях. Национальная культура латышей и эстонцев основывается на лютеранстве, восточные окраины Германии были благодатной почвой для Мартина Лютера.

Действительно, переселение целых народов в коммунистический период неожиданно внесло разнообразие в этническую и даже религиозную картину во многих местах. Это лучше всего проследить на примере распространения католичества (как римского, так и восточного обряда) в Сибири. Сейчас почти в каждом городе Сибири, независимо от численности его населения, ощущается какое-то католическое присутствие. Можно без преувеличения сказать, что именно Сталин оплатил миссионерские расходы предков современных католиков.

Сотни тысяч католиков были высланы в Сибирь сразу после войны. Римокатолики из Литвы сформировали в лагерях одну из групп, которую не удалось сломить. Епископы, священники, миряне, порой даже дети хранили свою веру в исключительно неблагоприятных, почти нечеловеческих условиях. Действенность их оппозиции была осознана в 1970-х – 1980-х гг., когда стала выходить «Хроника Католической Церкви Литвы». Возвращение выживших в свои приходы на исторической родине послужило великим стимулом к возрождению веры в Литве. Сибирь же с их возвращением не полностью утратила зажжённое ими пламя веры. Оставались разбросанные общины католиков, включавшие поляков, иногда и новообращённых русских. Польские священники путешествовали инкогнито, тайно встречались со связными и поддерживали веру, преподавая катехизис, совершая иногда крещения, венчания, отпевания.

Немного отличается судьба украинских католиков (грекокатоликов), их лидеров либо заключили в сибирские тюрьмы, либо замучили в 1946 г., когда по распоряжению Сталина были ликвидированы их церкви в Галиции. Лишь репрессии привели этих католиков в Сибирь. За тысячи километров от родины они продолжали мечтать о свободной вере на свободной Украине.

Традиционные нехристианские религии – иудаизм, ислам, мусульманство – не были заметны в период коммунизма. Но отсутствие зарегистрированных синагог в европейской части России (кроме Москвы), буддистских храмов в Калмыкии совсем не означало, что эти религии были полностью истреблены: просто последователи этих вероучений были лишены возможности публичного выражения своей веры. Даже сообщения в советской прессе, не говоря уже о некоторых материалах «самиздата», доказывали, что эти религии вовсе не умерли.

В Бурятии при коммунистах был открыт только один буддистский дацан. Советская пресса, воспроизводимая в публикациях Кестона, подтверждала, что атеистическое воспитание только начало притуплять веру местного населения. Затем был арест, заключение и, в 1973 г., кончина в тюрьме выдающегося буддистского деятеля Бидия Дандарона. Его мученическая смерть вдохновила новые поколения верующих.

Так называемые советские социологи религии писали сотни статей, «доказывающих», что религия в целом вымирает, но эти статьи пестрели словом «однако», после которого приводились исключения с призывом к местным атеистам повысить эффективность работы.

Широкий доступ для миссионеров, открытый в 1990-е гг., только подчеркнул и ускорил уже развивающийся процесс. Уже в 1960-е гг. среди части русских было стремление перенимать всё американское. Они осаждали иностранцев в Москве и Ленинграде, выпрашивая джинсы или записи группы «Битлз». Среди иностранных студентов, впервые допущенных на обучение в Советский Союз, было много верующих. Стремление подражать внешнему миру усиливалось в 1970-х и 1980-х гг. Неудивительно, что и «иностранная» вера казалась привлекательной во время Горбачёва и после него. Можно было наблюдать, как выходят из катакомб Свидетели Иеговы. Социологи прибыли со своими учебниками как раз в тот момент, когда надо было срочно заменить старые истины коммунистической идеологии. Пригласили американских протестантов с программой обучения, которую в начале 90-ых радушно приняли в сотнях школ.

Индийская религия казалась привлекательной до того, как в 1980-х гг. появились первые последователи Хари Кришна. Задолго до этого Советский Союз оказался под влиянием восточного мистицизма Рериха. Даже Ленин был высокого мнения о Николае Рерихе (1874-1947), но тот напрасно привёз горсть земли с Гималаев на могилу вождя. Я был на выставке Рериха в 1959 г. в Москве, она вызвала огромный интерес, очереди стояли вдоль всего манежа. В современной России почитание Рериха чрезвычайно распространено (его цитирует даже президент Путин).

Во времена Брежнева наблюдались и более необычные верования – оккультизм, НЛО, языческие верования; увлекался ими даже сам глава КПСС. Полностью не вымерло традиционное национальное язычество среди народов Сибири. Есть сведения, что в Восточной Сибири с падением царского режима вновь появились тотемные столбы. Советский режим, естественно, хотел разрушить их, в некоторых местах на них устанавливали бюст Ленина, а у подножия продолжались возлияния; компромисс, похоже, устраивал всех.

Подводя итог, можно сказать, что исследователей религии в России удивляет и разнообразие, и размах. Вряд ли найдётся хоть один район, где не было бы протестантов, католиков, новых верований с русскими корнями, какого-нибудь миссионерского влияния. Современная Россия – страна многих вероисповеданий, но такой она и была довольно длительное время. Любой, кто хотя бы немного соприкасался с религиозной жизнью России, не согласится с Московским патриархатом, от имени которого митрополит Смоленский Кирилл заявляет, что Россия – православная страна и никакая другая церковь или христианская секта не приживается на русской почве. В ноябре 1996 г. на конференции Всемирного совета церквей Кирилл сказал: «То, что происходит в России и других странах бывшего «Восточного блока», можно назвать вселенским несчастьем конца двадцатого века… Миссионерство, распространившееся в России и других республиках бывшего Советского Союза, зашло в тупик. Но из него можно выйти. Надо... создать миссию, основанную на основополагающем принципе раннего христианского богословия – на принципе поместной церкви. Он предполагает, что церковь данной местности полностью ответственна за свой народ перед Богом. Усилия миссионеров из-за рубежа в каждой местности следует направить на поддержку и помощь местной церкви или церквей… Сектанты и раскольники продолжают разрушать единство церквей» (1).

Миссионеры любого вероисповедания сеют зёрна в хорошо подготовленную российскую почву. Но не стоит отрицать, что ещё велики и шрамы, оставленные «госатеизмом». Может быть, пройдёт лет сто, прежде чем они полностью затянутся. Может быть, они не затянутся совсем. Однако многое изменилось за десять лет после краха коммунизма, мы видим совершенно другую картину, но, как говорилось выше, она не возникла ex nihilo.





Энциклопедия

Новые времена - новые задачи. В советское время главной, можно сказать, всепоглощающей целью Кестона была защита от преследований верующих в СССР. Теперь, когда российское государство и российское общество становятся относительно свободными и терпимыми, наше внимание всё в большей степени начинают привлекать не только правозащитные, но и чисто исследовательские задачи. Кестон, благодаря многолетнему мониторингу положения с правами верующих, оказался подготовлен к изучению религиозной ситуации в России лучше многих других исследовательских центров на Западе.

Мы поставили перед собой достаточно амбициозную задачу - составить максимально подробное и объективное описание современной религиозной ситуации в каждом регионе России, а также идейное лицо всех существующих религиозных организаций.

Даже если бы исследование задумывалось в 19 в., многие отдалённые районы были бы недоступны. В коммунистический период они были бы недоступны по политическим причинам. Да и во время Горбачёва местная бюрократия помешала бы исследователям осуществить такой проект. В 1980-е гг. если даже такая работа и была бы возможна с политической точки зрения, не было подготовленных специалистов, способных выработать совершенно новую методику исследований. Коммунисты готовили атеистов, а не объективных социологов.

Конечно за эту работу можно было бы взяться и раньше - например, в 80-ые годы, но в ней почти не было бы сведений, собранных на местах. Можно было бы собрать информацию из различных источников, официальных и неофициальных, атеистических и религиозных, из любого попавшегося под руку материала, но она не была бы систематизированной.

Но мы не хотели основывать свою работу на отрывочных, часто не проверенных сведениях и слухах. В наших планах было провести работу на местах – опросить религиозных лидеров, представителей власти, ответственных за связи с религиозными организациями, журналистов и на основе этого создать описание религиозной жизни России. Этот план получил условное название «Энциклопедия религиозной жизни России».

В середине 90-х гг. сотрудникам Кестонского института довелось познакомиться с московским социологом Сергеем Филатовым, который уже до нашего знакомства по своей инициативе начал работу, очень близкую по задачам и методам той, которую запланировал Кестонский институт. В результате Кестонский институт скооперировался с Филатовым, который возглавил исследовательскую работу в России. Он создал постоянную команду исследователей, которая к началу 1999 г. состояла из Романа Лункина, Людмилы Воронцовой, Александры Стёпиной, Владимира Пореша, Владимира Нехотина, Бориса Кнорре, Анастасии Струковой и Михаила Рощина (2).

Самые опытные английские специалисты из Кестона также участвовали в нескольких экспедициях. Они внесли свой вклад в работу – не меняя её задач, а присоединяясь к уже сложившейся схеме.

Серьёзным дополнением к собранному на основе интервью материалу послужил анализ многочисленных религиозных и научных изданий, консультации специалистов.

Работа фактически началась с самостоятельных исследований Сергея Филатова, проводимых в начале 1990-х гг. Работа по кестонскому проекту началась в 1998 г., и это начало совпало с первой за всю историю возможностью создать такую энциклопедию. Было опасение, что доступ к информации ограничится, когда был отменен либеральный закон Горбачёва о свободе совести и осенью 1997 г. принят закон, ограничивающий права религиозных меньшинств. Но русская группа, которая всегда работала открыто, смогла попасть во все районы и с блеском справилась со стоявшими перед ней задачами. Здесь, наверное, можно порассуждать о том, что в будущем двери могут опять закрыться, особенно если закон Бориса Ельцина 1997 г. будет строго соблюдаться, распространяя в провинции атмосферу репрессий. Новый закон вызвал возрождение некоторых несправедливых ограничений прав религиозных меньшинств, но он ни в коей мере не смог ограничить многообразие религиозной жизни, зафиксированную в этой работе.

В настоящее время работа близится к финалу. Авторы проекта описали религиозную жизнь в 78 субъектах Федерации (не подверглись исследованию лишь 11 автономных округов и автономных областей), описано также нынешнее состояние сотен религиозных объединений. Очевидно, что подобная работа не может быть исчерпывающей и в ней наверняка (несмотря на все усилия авторов) есть какие-нибудь ошибки и неточности. Я, как и мои русские коллеги, буду признателен исследователям, которые дополнят, улучшат и исправят текст “Энциклопедии”. Сейчас, в начале 2002 г. близится издание «Энциклопедии» на английском и русском языках. «Энциклопедия», без сомнения, представит интерес для англоязычных читателей, но это не английский проект, несмотря на национальность его директора (автора этих строк). В первую очередь это работа русских и для русских.

Данный сборник статей представляет собой своего рода научно-аналитическое преддверие к предстоящей публикации «Энциклопедии». Разработчики проекта не только собирали материал, но и пытались социологически и культурологически его осмыслить. Плод этой рефлексии – настоящий сборник статей. Темам некоторых статей ранее были посвящены публикации в журналах «Дружба народов», “ Religion, State and Society”, «Иностранная литература». Однако в данном сборнике представлен не только новый материал по этим темам, но и дано более глубокое его осмысление.

В заключение я прежде всего должен засвидетельствовать почтение и выразить глубокую благодарность Сергею Борисовичу Филатову, который благодаря своему упорному характеру довёл русскую часть проекта до конца.


  1. Metropolitan Kirill «Gospel and Culture” in: “Proselytism and Orthodoxy in Russia. The new war for souls”, editors John Witte and Michael Bourdeaux, Orbis books, Mаryknoll, New-York, 1999, p. 75 .

  2. Примечание С. Филатова: На разных этапах в проекте также участвовали Наталья Кигай, Александр Меленберг, Валерий Никольский, Антон Прокофьев, Александр Щипков. По разным причинам они покинули исследовательскую команду до завершения работы.