Лоуренс Юззелл

Проблема свободы религии в современной России

Перевод с английского Нины Беляковой

Самый заметный драматический поворот в постсоветской России наступил в сентябре 1997 года с принятием закона, формально восстанавливающего государственный контроль над религиозной жизнью. Однако при более близком рассмотрении понятно, что настоящий поворот произошел за два-три года до этого. Свобода религии в России стала отступать по крайней мере с 1994 г., по мере того, как губернские и федеральные власти все грубее и грубее игнорировали положения, обеспечивающие эту свободу по закону 1990 года и Конституции 1993 года. Закон, принятый в 1997 году, действительно усилил эту тенденцию, но на практике не в той мере, в какой мог бы. В конце 2000 года на память приходит старый афоризм: “Спасение России в плохом соблюдении законов”.


В конце 2000 года можно сказать, что у россиян гораздо меньше религиозной свободы, чем в начале 1990-х годов, но гораздо больше, чем у китайцев или у самих же россиян в 1970-х - нач. 1980-х годов. За очень редким исключением, никого не сажают в тюрьму лишь за организацию религиозного собрания или за обучение на дому. (Только в очень редких случаях милиция препятствует мусульманам и незарегистрированным баптистам-”инициативникам” совершать богослужения на дому, но и они обходятся без длительных тюремных заключений, как было во времена Брежнева). Публичная демонстрация религиозной веры или предпочтение венчания светской свадьбе не препятствуют поступлению в университет и не приводят к увольнению с работы. (Мусульмане часто говорят, что стали жертвами дискриминации, но почти всегда это происходит скорее из-за их этнической принадлежности, чем из-за вероисповедания).

Страницы светских газет открыты для статей, дружелюбно настроенных к религиозным верованиям; религиозные книги и периодические издания, отражающие широкий спектр богословских идей, свободно продаются в киосках и магазинах, их можно заказать по почте. Везде, кроме самых отдаленных деревень, можно купить и даже достать бесплатно Библию и Коран. Количество действующих церквей, молельных домов, мечетей и синагог значительно превышает цифры 1980-х годов.


Тем не менее, с середины 1990-х годов российские власти ставят все больше и больше искусственных барьеров религиозным меньшинствам, которые хотят отправлять религиозные обряды свободно, а не за закрытыми дверями своих домов. Эти барьеры часто не связаны конкретно с законом 1997 года или с другими законами, но сам закон действует на властей, особенно местных, как неофициальные “сигнал”, разрешающий дискриминацию определенных типов религиозных организаций.


Например, в начале 1990-х годов общественные здания часто сдавались любому, кто мог за них заплатить, под шахматный клуб, выставку компьютеров, коммерческие курсы английского языка. Аренда таких зданий религиозными организациями было обычным делом, но в последние годы они все чаще сталкиваются с сопротивлениями на местном уровне. Все чаще и чаще местные бюрократы говорят представителям религиозных меньшинств, особенно протестантам, что для проведения религиозных богослужений в таком здании им необходимо получить разрешение от местного православного священника. Это явное нарушение Конституции и закона 1997 года, причем совсем не такого либерального, как закон 1990 года.


Распространяется также религиозная дискриминация по отношению к военнослужащим, по отношению к представителям других государственных структур. Это находит выражение в бюджетном финансировании и других формах государственного предпочтения одной конфессии за счет других. Московский Патриархат подписал специальные соглашения о сотрудничестве с государственными Министерствами Обороны, Внутренних Дел, Образования и другими, а для остальных конфессий такие соглашения остаются лишь теоретической возможностью.


Итак, Русская Православная Церковь de facto стала государственной. С точки зрения прав человека это, может быть, и не столь важно. Многие западноевропейские страны, например, Норвегия, имеют государственные церкви, получающие государственные субсидии, и в то же время они представляют религиозным меньшинствам полную свободу вероисповедания и отправления религиозных культов. Однако тем, кого касается действие закона, следует все-таки обратить внимание:в российской конституции ясно записано, что в стране нет официальной государственной церкви и что все религиозные ассоциации равны перед законом. Последнее положение очень важно: на самом деле оно сильнее, чем любое соответствующее положение американской конституции. Фраза “все религиозные ассоциации” означает не только тот факт, что, скажем, иудаизм и христианство равны перед законом, но и то, что каждая еврейская синагога и каждый христианский приход, как и община любой другой конфессии, с точки зрения государства равны. Однако на практике в России сейчас этот принцип грубо нарушается.


Если бы эти нарушения касались только такой символической деятельности, как. например, участие Патриарха Московского в инагурации Президента, не было бы серьезных оснований для беспокойства. Но наблюдающееся в последнее время возрождение государственного вмешательства в религиозную жизнь приобретает угрожающую форму с возрождением de facto бывшего советского органа - Совета по Делам Религии. Во время поездок по регионам представителей из Кестона больше всего поражает следующее: по прибытии в административный центр они спрашивают: “Кто ‘уполномоченный’?”. Почти каждый знает, что это означает. Сейчас сама должность не называется “уполномоченный”, она имеет название что-то вроде “Советник губернатора по вопросам сотрудничества с религиозными организациями”. А “уполномоченные” старого Совета по Делам Религии были лет пятнадцать назад, их обязанности заключались в регулировании религиозной жизни в интересах атеистического государства. Очень часто на местах мы видим, что современные должностные лица, ответственные за отношения церкви и государства, - это те же самые люди, которые в 1980-х годах были местными “уполномоченными” старого Совета по Делам Религии. Мы видим те же сети, возвращающиеся под другими названиями.


Но картина не только черно-белая. Одни местные должностные лица используют свое положение на благо религиозной свободы и добрых отношений между большими и малыми конфессиями. Другие этого не делают. На местах наблюдается чрезвычайное разнообразие - самый удивительный феномен современной России - не только в религиозной жизни, но и в других сферах. Основные события сейчас происходят в провинции. В некоторых областях, например, в Белгородской и Ульяновской, положение даже хуже, чем можно было ожидать, зная жесткие положения законов. Но есть и настоящие острова свободы, такие как Самара и Поволжье. - там прекрасные отношения между местным православным епископом и католическим священником, а губернатор действительно проводит политику терпимости.


Совершенно очевидно, что основной результат развития России 1990-х годов – децентрализация, перенесение значительных полномочий управления из Москвы в регионы. Россия, бывшая одной из наиболее гиперцентрализованных политических структур мира, наконец становится “Федерацией” не только на словах, но и на деле. В религии, как и в других сферах, этот процесс происходит диким, бандитским образом, с нарушением законов и Конституции, но в результате Россия становится больше похожей на “нормальную” страну, чем на восточного деспота.


Понятно также, что одной из основных целей Президента Путина является поворот от децентрализации. Сейчас, в конце 2000 года, невозможно предугадать, удастся ли ему это сделать. Последователи Путина утверждают, что передача власти в 1990-х из Москвы в регионы на практике оказалась передачей власти от руководителей, которые поддерживали реформы, руководителям, которые скорее были настроены против них. Даже принимая во внимание этот аргумент, все же можно допустить, что передача власти из Москвы в регионы могла бы привести не только к плохим результатам. Действительно, история не знает ни одного примера свободно управляемой страны, равной по территории России, которая не была бы какой-либо децентрализованной федерацией.


Децентрализация России в последнее время во многих случаях привела в усилению местных диктаторов, но она также дала возможность приобрести сравнительный опыт, возможность идти путем проб и ошибок. Россияне могут сравнить опыт тех губерний, которые применяют государственно-полицейские методы в отношении меньшинств, с опытом губерний, которые таковых не применяют. Именно этот опыт, а не брюзжание западных политиков, поможет им самим понять, приносит ли пользу открытое подавление религиозных меньшинств духовному здоровью Православной Церкви или нет. Пока, очевидно, нет.


В общем ясно, что свобода религии, как и другие свободы в России, сокращаются. В ретроспективе понятно, что свобода религии в 1990-х годах на практике была вызвана не законом 1990 года и не Конституцией 1993 года, а скорее суматохой и хаосом, которые не позволили российской элите управлять ситуацией твердой рукой. Бесконтрольности того периода пришел конец, в результате за последние пять лет свобода религии сократилась. В 1994 году в Туле, за 320 километров от Москвы, был принят первый закон, ограничивающий свободу религиозных меньшинств. За последние годы примерно в трети российских губерний были приняты подобные законы; затем в законе 1997 года федеральное правительство провело четкую грань между первостепенными “религиозными организациями” и второстепенными “религиозными группами”, у которых гораздо меньше прав.


Закон 1997 года открыто декларирует предпочтение религиозных объединений, просуществовавших более пятнадцати лет и поддерживающих хорошие отношения со светским государством. Если бы этот закон соблюдали срого, то объединения, просуществовавшие менее пятнадцати лет, не имели бы даже таких элементарных прав, как право печати религиозной литературы или право заниматься обучением. Так, в законе сказано, что должностные лица должны считать 1985 год отправным для разрешения регистрации или перерегистрации. В тот год Россия, разумеется еще была под властью монопольной и диктаторской Коммунистической Партии, которая открыто подавляла всю религиозную жизнь. Если бы правительство действительно хотело продемонстрировать отказ от советских традиций, то не выбрало бы для отсчета 1985 год, скорее оно вернулось бы к временам до 1917 года. В своей основе и в деталях закон 1997 года подтверждает и частично восстанавливает положения, регулирующие отношения церкви и государства во времена Брежнева. Несмотря на заверения защитников закона, рассуждающих о вековых русских традициях, закон 1997 года не средневековый, а советский.


Если бы закон 1997 года строго соблюдался, то не разрешалась бы ни одна иностранная миссия, у которой не было бы пятнадцатилетнего стажа работы в России. Не было бы полной свободы и ни у одного из сотен приходов Римской Католической Церкви, возрожденных с конца 1980-х, за исключением двух, легально действовавших в Москве и Санкт-Петербурге до 1985 года. В отличии от протестантов, римские католики не арендуют помещения для молений на несколько часов в неделю. Они, как и православные, предпочитают молиться в своих собственных священных храмах, преимущественно в старых церквах, построенных до 1917 года, которые были отобраны большевиками. Постсоветское государство возвратило некоторые из этих церквей возрожденным католическим приходам, но многие до сих пор находятся в государственной собственности. В последние годы власти все меньше склонны отдавать эти католические церкви их законным владельцам. Например, никакого результата не принесла католикам попытка восстановить Церковь Петра и Павла в Москве, тогда как Московская Зачатьевская Церковь была им возвращена, поскольку там они начали действовать раньше и приложили больше усилий. Но если бы кампания по возвращению Зачатьевской Церкви, которая началась в конце 1980-х годов и завершилась только в 1996, началась сейчас, вряд ли и она была бы успешной.


Справедливости ради надо отменить, что и православные сейчас сталкиваются с подобной проблемой. Если православную церковь занимает какое-то светское учреждение, поддерживающее хорошие отношения с местными властями, православный епископ может и проиграть битву за возвращение законной собственности своей епархии. Разница только в том, что у православных священников обычно есть свои политические связи, и они у них лучше, чем у католиков. Но в обоих случаях верующие ведут борьбу, которая вряд ли была бы возможна в государстве, провозгласившем курс на решительный отказ от законов своего тоталитарного прошлого.


Наиболее показательный пример истинного действия закона 1997 года - отношение государства к старообрядцам. Эта конфессия, без сомнения, является самой русской формой христианства. Она возникла в результате раскола Русской Православной Церкви в 17 в.; старообрядцы существуют только в России и в местах, куда они попали вместе с русскими иммигрантами. Если бы закон действительно, как утверждают его защитники, защищал традиционные русские религии от привнесенных, таких, например, как кришнаиты и мормоны, то у старообрядцев не было бы никаких проблем. Но на самом деле проблемы есть. Летом 1997 года, когда католики и баптисты сомневались, именно старообрядческий Митрополит Алимпий отказался идти на компромиссы в связи с предлагаемым законом. Он знал, что закон будет только продолжением вековой московской политики нападок на старообрядцев.


Одна из наиболее обнадеживающих достопримечательностей современной Москвы - это триумфально отреставрированная Казанская Церковь на Красной Площади. Эта церковь была полностью разрушена при Сталине, но русские реставраторы сохранили подробные планы, и теперь она полностью реконструирована такой, какой была в 17 в. К сожалению, у этой истории есть и темная сторона: у церкви украден колокол.


Этот колокол принадлежит старообрядцам: богатая купеческая семья подарила его самому большому старообрядческому собору в Москве в нач. 20 в. Он был конфискован советским государством, хранился в течении многих десятилетий при советском правительстве, и, наконец, в 1993 году был “возвращен” Московскому Патриархату, который никогда не был его законным владельцем. Теперь и церковные, и государственные деятели отказываются поступить по справедливости.


Колокол Казанской Церкви - это только один из предметов, украденных у старообрядцев, которые в конце концов оказались у Православной Церкви. В других случаях иконы, украденные у старообрядцев обычными преступниками и обнаруженные таможенниками или городской милицией, передавались Московской Патриархии. Когда обсуждался закон 1997 года, старообрядцы хотели включить пункт, требующий при возвращении украденной собственности проводить независимую экспертизу для определения конфессии, которой она принадлежит. Московский Патриархат выступил против этого предложения, и оно было отклонено.


Другим важным положением закона 1997 года является отказ верующим, во всяком случае формальный, в элементарных правах на свободу слова, гарантированную всем другим гражданам. В нем подчеркивается незаконность “раздувания религиозных разногласий” без определения того, что подразумевается под “разногласиями”. Строго говоря, это положение можно было бы использовать, чтобы признать незаконным любое публичное высказывание, подвергающее догмы религиозного большинства, - например, проповедь баптистского пастора, выражающую несогласие по поводу отношения к иконам в православном богословии. Этот пример может показаться надуманным, но именно это положение действительно было использовано в кабинете московского общественного прокурора при попытках расправиться со свидетелями Иеговы. По мнению бюрократов, это религиозное объединение раздувает конфликт, распространяя книги и брошюры, доказывающие, что их вера справедливая, а другие ошибочные. Если этот случай станет прецедентом, то данное положение можно с успехом применять против любой религиозной конфессии, которая претендует на абсолютную истину, включая и Православную Церковь. Православные защитники закона 1997 года, похоже, не понимают, как эффективно его можно повернуть против них самих, если к власти в России вернется воинствующая антирелигиозная партия.


Закон 1997 года удивительным образом повлиял, по крайней мере в первые два года после принятия, на отношения к иностранным миссионерам. В парламентских дебатах по принятию закона явно звучали национализм и неприязненное отношение к иностранцам, то же можно сказать и о самом законе. Если бы закон исполнялся буквально, то иностранные протестантские миссионеры не пользовались бы такой же свободой действия в России, как российские. Но на практике часто бывает наоборот. С конца 1997 года до конца 1999 должностные лица исполняли закон так, что он оказывался более строгим для сект баптистов и пятидесятников, возглавляемых русскими пасторами, чем к миссиям, основанным американцами. На практике решающую роль часто играет не буква закона, а старинный русский обычай окружать иностранцев гостеприимством и попирать свой собственный народ.


Однако в конце 1999 - нач. 2000 года ситуация стала поворачиваться в другую сторону. Тщательное исследование, проведенное Джералдин Фейган из Кестонского Института, показало, что к середине 2000 года возросло количество отказов западным миссионерам в визах и других ограничений свободы действий на территории России. Особенно это касалось независимых миссионеров, не связанных с крупными, централизованными церковными организациями и не имеющих сильной поддержки в Вашингтоне. Однако иностранные миссионеры в целом по-прежнему встречали меньше ограничений, чем российские протестанты.


Другим изменением ситуации в 2000 году стало возвращение тенденции середины 1990-х годов, которая усилилась с принятием закона 1997 года, но, казалось, приостановилась в 1999: стабильное ограничение свободы религии в целом. После 1994 - 1998 гг. только в 1999 году российские верующие не чувствовали в декабре больше ограничений, чем в январе. Если даже свобода религии и не расширялась, то она, по крайней мере, прекратила ограничиваться. В конце 2000 года предшествующий год кажется аномалией, короткой паузой в длительном развитии тенденции к сокращению свободы, как в религиозной жизни, так и в других сферах.


В марте 2000 года средства массовой информации широко освещали подписание Путиным закона, продлевающего срок перерегистрации религиозных организаций. Это казалось шагом новой администрации в пользу свободы религии. Но на деле это была обычная поправка, поддержанная Московским Патриархатом и мусульманскими лидерами и основательно лоббированная религиозными общинами, организованными de facto. Тысячи православных и мусульманских общин не смогли закончить перерегистрацию, предусмотренную законом 1997 года, просто потому, что было, как всегда, трудно пройти сложные бюрократические процедуры. Срок был продлен - главным образом, по просьбам религиозных общин с прочными политическими связями, и это не имеет никакого отношения к свободе религии.


Средства массовой информации уделили гораздо меньше внимания пунктам, касающимся религиозной жизни, в пространном указе о новой политике национальной безопасности, подписанном Путиным 10 января 2000 года и явившемся одним из самых первых официальных документов его правления. Новый указ подчеркивал “негативное влияние” иностранных миссионеров, представляющее угрозу национальной безопасности России.


Не удивительно, что в 2000 году положение иностранных миссионеров стало ухудшаться. Хотя общая ситуация оставалась подвижной, и многие крупные религиозные организации пользовались широкой свободой действия, наметилась четкая тенденция. Западные миссионеры (также как и западные журналисты, как показал арест корреспондента “Радио Свобода” зимой 2000 года) не могли уже безоговорочно пользоваться большими правами, чем их российские собратья. Эта ситуация могла бы быть благоприятной для сторонников свободы религии, если бы она означала, что русские получили большую свободу, но она означала только, что ограничена свобода иностранцев.


Но, как отмечалось выше, неприязненное отношение к иностранцам - не единственное и не самое важное ограничение свободы религии. Весной 2000 года произошел серьезный конфликт в общине русских евреев: два соперника оспаривали право занять пост главного раввина в России. Один из них - еврей, родившийся на Дальнем Востоке и проживший всю жизнь в России. Другой - гражданин США итальянского происхождения, переехавший в Россию в 1990-х годах, получивший российское гражданство только в 2000 году и даже плохо говорящий по-русски. Вместо того, чтобы поддержать русского, Кремль поддержал американца. То обстоятельство, что родившийся в России раввин Адольф Шаевич был союзником Владимира Гусинского, оказалось сильнее национализма. По иронии судьбы Шаевич был горячим сторонником авторитарного закона о религии 1997 года, но для Путина и его окружения этого явно недостаточно.



Такое грубое вмешательство государства во внутреннюю жизнь общины русских евреев поражает еще сильнее, если учесть, что в законе 1997 года иудаизм особо отмечается, как “традиционная религия” в России. Гарантия закона и конституции 1993 года в отношении религиозных меньшинств на практике недостаточно осуществляется, даже тогда, когда эти меньшинства представляют собой этнические конфессии, не представляющие угрозы для Московского Патриархата.


Иудаизм - не единственная подобная конфессия. Надо принять во внимание и ислам, который, разумеется, не является моноэтнической конфессией в своем учении, но который, как оказалось, не привлекал и не старался привлечь к себе большого количества русских. Так же, как евреи и христиане, мусульмане поняли, что не могут рассчитывать на формальные гарантии свободы религии в постсоветской России. Мусульмане испытывают на себе меньше нарушений религиозных прав, чем протестанты или римские католики, но есть и значительные исключения.


Одно из грубейших нарушений свободы религии в России за последние годы было направлено против мусульман. Оно произошло в Казани, столице Татарстана, населенной примерно поровну татарами, предки которых традиционно были мусульманами, и славянами - потомками православных. Президент Республики Татарстан решил, что Муфтий, высшее духовное лицо мусульман, слишком самостоятелен. Муфтий часто конфликтовал с Президентом по поводу нежелания государства возвратить мусульманам мечети и предметы культа. Поэтому Президент организовал кампанию против Муфтия. Его администрация сказала имамам - руководителям местных исламских общин - что, если они хотят и впредь получать субсидии на отопление и электричество в своих зданиях, если они хотят, чтобы государство оплатило их поездку в Казань на конгресс, на котором будут выборы нового Муфтия, им следует правильно голосовать на этом конгрессе. Таким образом, при помощи кнута и пряника, Президенту удалось избавиться от независимого мусульманского деятеля и поставить на его место своего кандидата. Вашингтон и другие западные столицы, интересующиеся положением религии в России, в основном умолчали об этом эпизоде, хотя можно не сомневаться, что они отреагировали бы по-другому, если бы это касалось высшего духовного лица римских католиков, протестантов или евреев.


В Ставрополе городские власти пошли еще дальше, чем в Татарстане: они не просто поддержали одну мусульманскую общину, выступающую против другой, но и устроили гонение на мусульман вообще. Городская милиция устраивала рейды по местам, арендованным мусульманами для молений, вынуждая их всех уйти в подполье.


К сентябрю 2000 года наблюдались признаки перенесения борьбы между двумя еврейскими общинами на провинциальный уровень и превращения их в конфликты за контролирование отдельными синагогами. Один из раввинов сообщил представителю Кестонского института, что местные губернаторы и мэры решают вопрос о поддержке того или иного кандидата в зависимости от того, кто сколько предложит денег. Это лишь одно из подтверждений того факта, что вопросы религиозной жизни и религиозной свободы, как и многие другие проблемы в сегодняшней России, неразрывно связаны с проблемой коррупции.


В отличии от национализма, коррупция - это игра, в которую иностранцы могут играть так же хорошо, как и русские, даже лучше - у них больше денег. Закон 1997 года с его запутанными положениями, предоставляющий светским должностным лицам возможность действовать по их усмотрению, открыл прекрасные возможности для прямого и скрытого взяточничества. В 1998 году в Хакасии представитель Кестона несколько раз разговаривал с официальным лицом, ответственным за отношения между государством и церковью; он откровенно сказал, что его коллеги в других областях с радостью принимают взятки, например, бесплатные заграничные поездки, в обмен на благосклонное отношение к иностранным миссионерам.


В прошлом году в Юте состоялась конференция, посвященная свободе религии. Как ни странно, среди почетных докладчиков оказался один из наиболее агрессивных представителей из России, занимающийся вопросами урегулирования отношений между церковью и государством в одном из регионов. Ему первому удалось совсем изгнать американского миссионера-баптиста. Он получил бесплатную поездку в Америку, проживание в гостинице класса люкс в течение нескольких дней и возможность выступить в качестве независимого ученого с защитой закона 1997 года. Его хозяева-мормоны имеют хорошие связи с официальными кругами в Конгрессе и в Государственном Департаменте, занимающимися баптистскими миссиями, но они даже не предупредили их, что пригласили русского представителя и уж, конечно, не спросили совета о том, как повлиять на его поведение по отношению к баптистам. Нечего и говорить, что этот чиновник больше не препятствовал мормонам в своей области и еще раз убедился, что может пользоваться тактикой “разделяй и властвуй” в отношении религиозных меньшинств.


Этот эпизод показал, что мормоны в некотором роде инициативнее других конфессий в России. Так, исследователи Кестона еще не встречали ни одного мормонского миссионера, который бы не изучал серьезно русский язык в отличии от миссионеров многих других западных конфессий. Случай в Юте является тревожным сигналом для российских чиновников. Покупка особого отношения к своей религиозной конфессии - это крайнее проявление чрезвычайно серьезной проблемы.


Вызывает беспокойство еще одна тенденция, развивающаяся в 2000 году. Нарастание официальных ограничений по отношению к баптистам-”инициативникам”. Это стойкие независимые протестанты, которые упорно отказывались от компромиссов с советской властью в обмен на официальную регистрацию. В начале 1960-х годов они откололись от наполовину образованного Союза Баптистов после того, как он уступил советским властям в таких вопросах, как религиозное обучение детей. По сей день “инициативники” отказываются даже подать заявление на официальную регистрацию: они считают, что современное российское правительство такое же безбожное, как и большевики, и что настоящие христиане не должны идти с ним ни на какое официальное соглашение. Это не значит, что они революционеры, они просто хотят, чтобы их оставили в покое.


Богословские взгляды “инициативников”, может быть, и экстремальны, но они не представляют никакой угрозы для социально-политической стабильности; напротив, они послушные граждане, дисциплинированные и работящие. В России они не новички, как мормоны или кришнаиты; баптисты существуют в России более 130 лет. Они прекрасно иллюстрируют противоречие между российской Конституцией 1993 года и законом о религии 1997 года. Конституция гарантирует широкую свободу, а закон о религии 1997 года переводит навторостепенное положене религиозные организации, которые не поддерживали отношений с советским режимом. Если бы закон 1997 года исполнялся буквально, то незарегистрированные “религиозные группы”, например “инициативники”, не имели бы права распространять книги и брошюры или организовывать собрания.


В действительности почти по всей России в 1990-х годах власти не мешали “инициативникам” пользоваться конституционным правом проповедовать и провозглашать свои религиозные учения. Но в 2000 году стало нарастать число конфликтов. Вот только один из примеров: в августе 2000 года в мордовском поселке Комсомольский местная милиция разогнала “инициативников”, собравшихся на молитву. Советник правительства Мордовии по делам религии сказал представителям Кестона, что закон не предусматривает защиту незарегистрированных религиозных организаций, и милиция может предпринимать против них любые действия.


Сейчас, в конце 2000 года Президент Путин все еще отличается гибкостью и может либо ускорить тенденцию к ограничениям, либо попытаться ее изменить. Можно было надеяться, что он использует свободу религии в качестве одного из пунктов своей кампании по ограничению власти губернаторов; он мог бы объявить себя защитником свободы, а губернаторов ее врагами. Он мог бы попытаться одновременно поддерживать свободу для верующих и ограничивать для журналистов - это хоть и противоречиво, но не исключено. Еще одним столь же вероятным сценарием может быть “советизация” Конституции 1993 года - ее постепенное превращение в декларацию бессмысленных “прав”, постоянно нарушаемых на практике. Конечно, это просто было бы продолжением процесса, который начался задолго до того, как Путин занял свое место.


А может быть, последующие поколения россиян строго осудят правление Бориса Ельцина как время псевдореформ и не пощадят “ельцинскую Конституцию”. Уже в конце его президентства многие считали, что этот документ включает слишком много положений, скорее защищающих политические интересы самого Ельцина, чем закладывающих основы действительно свободного, справедливого и соблюдающего законы государства. Общественная дискредитация этих положений может привести и к дискредитации других, включая замечательные гарантии свободы религии. В конце 20 в. свобода совести в России все еще далека от гарантии.