Роман Лункин

_Юродивые против властной элиты: религиозный раскол заменил споры о демократии

В 2012 году произошел поворот российского общества от апатии к дискуссиям, которые затронули также и религию. Однако существенного прорыва в демократизации государства не произошло – одной из причин этого стало то, что конкретные проблемы свободы и демократических механизмов ушли на второй план. На первый план вышел идейный внутриправославный раскол общества, который активно поддерживается в официальных СМИ и на телеканалах, затмив собой все разговоры о легитимности власти. Критики РПЦ и Путина стали «полусумасшедшими» и «полуюродивыми».

Интерес к политике, избавление от гражданской апатии последних 10–15 лет по-прежнему проявляется в России в опосредованной знаковой форме, которая во времена кризиса обретает мистические черты. Прежде всего потому, что политическое разделение в обществе не приобрело характера общенациональной дискуссии о судьбах страны. На уровне федеральных СМИ, Церкви, Госдумы не говорят о том, что Россия в действительности стоит на перепутье, о том, какой должна быть власть, оставшаяся без легитимных выборов после декабря 2011 года. Споров вокруг развития государства как такового фактически нет. Важнейшие законопроекты, ставшие законами, широко не обсуждались, хотя от механизма выборов в регионах, от развития независимых общественных организаций, от того, насколько свободно себя ощущают критики власти (которых можно представить клеветниками) и устроители шествий и демонстраций, зависит ближайшее будущее страны. В этой ситуации граждане призывают на помощь те символы и институты, которые они знают.

Внешне идейный раскол общества и жаркие споры проходят по нравственной и религиозной линии. Политические взгляды оказались в какой-то степени не интересны и лишены практического смысла без острой церковной приправы. Только дело Pussy Riot было разобрано общественностью до мелочей, именно оно стало реальной политикой, символом самоопределения активных граждан, в стране, где иной политики еще мало. Богатую почву для расколовшей общество дискуссии предоставили сами власти и представители Церкви. Правоохранительные органы обеспечили присутствие участниц панк-группы в масс-медиа на весь год. 21 февраля была проведена акция под названием «Панк-молебен "Богородица, Путина прогони!» в храме Христа Спасителя. 17 августа Хамовнический суд Москвы вынес обвинительный приговор трем участницам панк-группы Pussy Riot - Надежде Толоконниковой, Марии Алехиной и Екатерине Самуцевич. Они были признаны виновными в хулиганстве, получив по 2 года лишения свободы. Однако 10 октября Мосгорсуд изменил Самуцевич наказание с двух лет колонии на условный срок. Приговор двум другим хулиганкам был оставлен в силе. Помимо этого, 29 ноября Замоскворецкий суд Москвы суд согласился с мнением прокуратуры и признал экстремистскими материалами 4 видеозаписи группы Pussy Riot, включая видео "панк-молебна" в храме Христа Спасителя. На очереди рассмотрение жалоб участниц группы в Европейском суде по правам человека.

Реакция общественных деятелей на эту акцию показала, что никакой антихристианской и антиправославной партии в обществе нет. Радикальные критики РПЦ, такие как Александр Невзоров, так и остались маргинальными одиночками. Даже такие деятели оппозиции, как Ксения Собчак и Валерия Новодворская критикуя строгий приговор и РПЦ, называли себя верующими и цитировали Евангелие. И это был типичная реакция на самые жесткие заявления священнослужителей против демократии, Pussy Riot и оппозиции. Основные оппозиционеры и деятели интеллигенции известны как люди православные, некоторые даже воцерковленные. Сами девушки, танцевавшие в храме, и их сторонники обращаются к Евангелию, готовы молиться и просить прощения у верующих. Безусловно, нет влиятельных общественных сил, которые бы прямо поддерживали безнравственные поступки вандалов, художников, Pussy Riot, кого бы то ни было.

Почва для противостояния верующих и неверующих в постсоветской России, по существу, отсутствует – в 1990-е годы абсолютное большинство граждан либо прямо стали верующими, либо уже стесняются называть себя атеистами, православие же стало символом традиции и патриотизма, принадлежности к России. Общество как никогда открыто по отношению к православию и Церкви, оно готово прислушиваться к церковным деятелям намного внимательнее, чем это было раньше.

Дореволюционная привычка воспринимать РПЦ только как символ мертвой традиции переросла в диссидентский интерес к вере в советские годы, а в ельцинское время вылилась в православный бум, когда православие вернулось в сознание каждого гражданина (о вере, о церковной жизни, об участии в приходской активности большинство, конечно, почти ничего не знают). Однако это был только первый шаг к Церкви как к гражданскому институту; второй шаг – это превращение РПЦ в живой организм, где могут найти вдохновение и прибежище люди самых разных взглядов.

В обществе, где никто ни на что не влияет, но, как показала либеральная эйфория на излете медведевской «передышки» перед Путиным, хочет влиять, граждане оказались крайне заинтересованы хотя бы в каком-то воздействии на свою Церковь. Кто бы ни стоял за акцией участниц панк-молебна, она сделала роль православия ключевой, а простых задач с помощью этого скандала решить не удалось: дискредитация РПЦ сомнительна (рейтинги доверия Церкви и Патриарха все равно высоки), православие, наоборот, стало повседневным вопросом для обсуждения, а выгода власти от этого тем более сомнительна: кроме, конечно, постепенного слияния понятий «кощунство» и «оппозиция».

Привыкнув воспринимать православие как одну из своих идейно-политических опор, общество фактически требует от РПЦ, чтобы она также участвовала в строительстве российской нации, в воспитании гражданских ценностей, в мобилизации страны к новому «российскому чуду». Если отбросить шелуху споров вокруг отдельных слов, скандалов вокруг квартир и часов, то окажется, что общество требует от Церкви примерно того же, что и от светской власти: открытости, честности, скромности, определенного милосердия. И оппозиционерам, и людям вполне консервативным, но настроенным демократически, ясно, что от Путина, Медведева, от тандемов или триумвиратов будущего ничего не потребуешь и обратной связи не получишь.

Массовая православность, на которую обычно опирается РПЦ, весьма относительна и безответственна и провоцирует такую же безответственность сто стороны представителей РПЦ. Авторитет РПЦ среди тех, кто называет себя православным, относителен. Как отмечает протоиерей Георгий Митрофанов, «Наоборот, очевидно, что этот авторитет сейчас значительно понизился, что видно, например, по снижению конкурса в наши духовные учебные заведения и уровня абитуриентов. В девяностые годы были огромные надежды на Церковь даже со стороны неверующих людей. А сейчас мы видим скорее не надежду, а проявление привычного для нас патерналистского сознания. Люди совсем разуверились в государстве и надеются, что, может быть, что-то сделает Церковь при этом без всякого их участия. Они совершенно не пытаются понять ее как Церковь Христову. Многие из них всего лишь надеются, что плохо работающее здравоохранение, соцобеспечение, правоохранительные органы Бог компенсирует им через «шаманов-священников», способных оказывать соответствующую помощь» («Люди разуверились в государстве и надеются на Церковь», портал «Православие и мир», 16 октября 2012).

В то же время осознанно к православию относит себя именно интеллигенция. Церковь в определенном смысле осталась последним прибежищем мыслящей части общества на фоне разрозненной, бессистемной (судя по отсутствию жесткого плана действий) оппозиции и глухой, богатой власти чиновников. От этого происходит и болезненное восприятие лояльности (часто преувеличенной) деятелей РПЦ по отношению к путинской власти.

Патриарх Кирилл во многом сам способствовал тому, что процесс политизации и идеологического размежевания в РПЦ и около нее стал более быстрым, а поляризация мнений – необратимой.

Интеллигенция, активные граждане, которые на самом деле и являются обществом, всерьез, а не как игру восприняли слова главы РПЦ о необходимости гражданской активности, об ответственности православия за судьбу страны, о том, что в Церкви – люди разных партий и движений, как и слова Медведева о свободе.

Однако содержательного гражданского диалога, нового консенсуса общества на основе православия, к которому, судя по опросам, все поголовно относятся с уважением, сразу не получилось. Именно поэтому обсуждаются не церковные проблемы, а абсурдное обвинительное заключение участницам панк-молебна, радикальные акции эпатажных групп (Femen), «геростратов», которые пользуются моментом, срубают кресты и устраивают перформансы у храмов, на стенах церквей. На другом полюсе – православные погромщики музеев, театральных постановок, православные дружинники. Примечательно, что церковные деятели не спешат отмежевываться от православных патриотов, даже напротив – провоцируют критиков Церкви к более антиправославной позиции (которая и сейчас пока крайне маргинальна). Это и первые заявления протоиерея Всеволода Чаплина по панк-молебну, и слова протоиерея Дмитрия Смирнова о том, что убивают людей под влиянием защиты Pussy Riot, и слова архимандрита Тихона (Шевкунова), что девушки из панк-группы – настоящие шахидки. Ярким показателем является повестка дня и темы пленарных дискуссий во время V фестиваля православных СМИ «Вера и слово» (29-31 октября 2012 года), где вместе ответов на вопросы о том, как обсуждать проблемы внутри Церкви и налаживать диалог с различными слоями общества, говорилось о том, как свою «повестку дня» противопоставить тем, кто ведет против Церкви «информационную войну». Нет нужды говорить, что обществу все равно, кто считается, а кто не считается официальным спикером патриархии и каковы их отношения между собой. Все это – голос РПЦ, который звучит громко и делает демократическое движение с его призывами к соблюдению закона, а не правил Вселенских соборов, «антиправославным».

Тем острее ощущают происходящее те, кому православие близко и дорого. Одним из ярких выразителей пророческой интерпретации акции Pussy Riot стала доктор культурологии Елена Волкова. Она описывает творчество группы в русле православно мистики: «Одна из активисток панк-группы рассказала о Марии Алехиной, что «в какой-то момент, когда она была на службе, ей привиделось, какой должна быть следующая акция Pussy Riot». Другими словами, ей было откровение, видение о панк-молебне. Визионер - тайнозритель, ему открывается то, что сокрыто от других, и он подчиняется внутреннему зову, описывая и воплощая в жизнь увиденное, смысл которого раскрывается со временем. Как написал свящ. Вячеслав Винников, «их Господь послал для нашего вразумления, как посылал юродивых - Василия Блаженного и многих других» (см. блоги Елены Волковой на «Грани.Ру» и на «Эхо Москвы», http://www.echo.msk.ru/blog/lenavanna/, http://grani.ru/users/elena_volkova/entries/). В основе оправдания акции панк-группы у Елены Волковой лежит неприятие «антиобщественного» поведения иерархов РПЦ, близких к власти, и неправедность самой власти. С меньшим накалом страстей, но в этом же ключе выступали с письмами в защиту Pussy Riot как часть православной общественности (см. http://moniava.livejournal.com/1093041.html, и письмо Ивана Охлобыстина патриарху, http://www.bfm.ru/news/2012/07/08/ohlobystin-napisal-pismo-patriarhu-v-zashhitu-pussy-riot.html, так и деятели культуры (Более 100 деятелей культуры выступили с обращением в защиту скандальной панк-группы, http://www.pravmir.ru/bolee-100-deyatelej-kultury-vystupili-s-obrashheniem-v-zashhitu-skandalnoj-pank-gruppy/) .

Религиозно-политический раскол общества вместо диалога означает провал для светской и церковной элиты страны, ее безответственность. Церковная элита, от которой часть общества хотела получить моральные критерии, касающиеся выборов и демократии, побоялась встать чуть дальше от власти, заявив, что честность – лучшая политика, а суд не должен быть очевидно неправедным даже для «кощунниц». Элита не только не встала над спорами, думая о сложности и единстве столь многообразной и многополярной России, но и наделала массу резких заявлений, как обиженный ребенок.

Тем не менее РПЦ – это не столько московский аппарат, сколько институт, развивающийся в разных регионах по-разному, со множеством социально активных приходов, монастырей, епархий. В них многое зависит от личности архиерея, священника. Ошибки элиты будут исправляться на местах этой новой элитой, которая, возможно, и не занимает высоких постов, но не боится общаться с гражданами, прихожанами, чувствует их нужды, вступает в сложный диалог с теми, кто просто называет себя православным и предъявляет Церкви претензии, идет в наблюдатели на выборах, также с сомнением относится к «Единой России» и т.д. Открытое социальное православие, судя по опыту общения автора с рядовыми священниками в епархиях, уже и сейчас показывает глупость разговоров о расколе общества и «антицерковных кампаниях», которые только мешают, к примеру, молодежной миссии.

Происходит преодоление стереотипов, связанных с Церковью и православием, о чем говорят бурные дискуссии и данные социологии. РПЦ переходит в иное качество – гражданского института с ярко выраженной социальной и политической позицией. Становясь таким институтом в развивающемся демократическом обществе, РПЦ естественным образом теряет абсолютное влияние на умы людей, у которых разное отношение к православию (в том числе внерелигиозное) и разное отношение к ярко проявленным и донесенным до массового сознания политическим идеям и требованиям иерархии Церкви. Реакция на активность РПЦ лишила ее монопольного положения в обществе, размыла ее священный монолитный образ и лишила тотального доверия.

Неоднозначным становится и образ патриарха, к которому значительная часть общества неизменно проявляет уважение в опросах (хотя по опросу ВЦИОМа ноября 2012 года 35% вообще не знают имени патриарха, и это, в основном, молодежь). Однако есть те рейтинги, где глава Церкви однозначно проигрывает общественно-политической элите. К примеру, в рейтинге российской элиты 2011 года ВЦИОМа Патриарх Кирилл вошел в первую десятку, но его опередили помимо Путина и Медведева медиазвезды Пугачева и Малахов, а также политики Прохоров, Зюганов, Миронов и Жириновский. Если Путин получил 58%, то Патриарх Кирилл – 9% (правда, в 2009 году – 15%) и занял место между Андреем Малаховым и Филиппом Киркоровым.

Будучи вырванным из сакрального религиозного контекста, Патриарх сразу начинает восприниматься в совершенно иных категориях, к нему уже можно относиться как к человеку, как к общественному деятелю – и высказать свое личное мнение о нем. В каком-то смысле поступки патриарха, священнослужителей, обвиняемых в роскоши и нетрезвом вождении за рулем, стали также неоднозначно оцениваться обществом, как и приговор Pussy Riot.

Еще более интересной картина становится при попытке узнать, насколько граждане прислушиваются к голосу Церкви и собираются ли вообще следовать хоть каким-то просьбам или призывам Патриарха. В 1997 году, по данным ФОМа, 70% опрошенных заявили, что не последуют призыву Алексия II и других представителей РПЦ не смотреть какой-либо фильм или не читать какую-либо книгу. Не повлияет также на политический выбор большинства респондентов исходящая из церковных кругов поддержка какого-либо кандидата на государственный пост. Указаниям церковных иерархов готовы внимать лишь 18–21% граждан.

В 2011 году, по данным ФОМа, при доверии Патриарху Кириллу в 53% только 26% граждан однозначно поддержали бы главу РПЦ в конфликте с властями, 19% выступили против Патриарха и довольно много – 55% – затруднились с ответом.

Демократизация Церкви как более мобильной и принципиальной иной структуры, чем система светской бюрократии, идет фактически рука об руку с мобилизацией гражданского общества. И несмотря на восприятие демократии как угрозы, о чем не раз говорили Патриарх Кирилл и другие деятели РПЦ, церковной элите придется меняться даже быстрее, чем светской, так как от нее ждут намного большего (да и сам Патриарх Кирилл не захочет быть последним в деле гражданского возрождения России). Изменения уже идут, но медленно: имитация раскола расшатывает общество, а далекие и неприступные РПЦ и светская власть становятся персонажами мистической борьбы «юродивой» интеллигенции за правду.