Сергей Филатов

Перспективы дальневосточных планов патриарха.

Осенью 2014 года патриарх Кирилл очередной раз посетил дальневосточные епархии. 14 сентября 2014 года в Хабаровске на встрече с министром по развитию Дальнего Востока А.С. Галушкой, высшими должностными лицами субъектов Российской Федерации в Дальневосточном федеральном округе и архиереями дальневосточных епархий патриарх заявил о том, что «должна быть выработана некая программа возрождения духовной жизни на Дальнем Востоке». (http://www.patriarchia.ru/db/print/3741714.html). Чуть позднее, отвечая на вопросы участников фестиваля «Вера и слово» патриарх сообщил, что « обсуждая тему церковной работы на Дальнем Востоке, недавно в Хабаровске мы договорились о том, что будем создавать некие общие программы работы…. Необходимо подумать о строительстве храмов и о развитии духовного образования. И всё это должно проходить в рамках, я бы сказал так, церковно-общественного партнерства. Коли в нашей стране Церковь отделена от государства, то лучше говорить так. Ну а государство призвано заботиться, в том числе, о своем обществе. Так что предоставляется возможность и государству поучаствовать во всех этих программах без нарушения тех принципов, которые заложены в наших институциях»: (http://www.pravmir.ru/patriarh-kirill-otvetil-na-voprosyi-uchastnikov-festivalya-vera-i-slovo/#ixzz3Ehw3CbXz).

Очевидно, что основная причина особой заботы патриарха о Дальнем Востоке и особого желания привлечь на помощь власти - слабость РПЦ в этом регионе страны. Основную причину этой слабости патриарх видит в политике советской власти: «Именно на Дальнем Востоке образ жизни людей претерпел в минувшем веке максимально радикальные перемены. Дальний Восток был местом ссылки, но по какой-то непонятной причине он был, в первую очередь, местом страшного эксперимента над человеческими душами. Именно на этих просторах была практически полностью уничтожена всякая духовная жизнь. Представьте себе, что восточнее Иркутска был только один храм — во Владивостоке». Говоря о непонятности причин из-за которых Дальний Восток стал местом тотальной атеизации, патриарх очевидно употребил риторический прием. Из остальных его речей по поводу ситуации на Дальнем Востоке напрашивается вывод, что он эти причины знает. Во-первых, при советской власти Дальний Восток был, с одной стороны, местом наибольшей концентрации лагерей и ссылок, а, с другой – комсомольских строек, куда направлялась оторванная от старшего поколения и местных традиций молодежь. Такой состав населения не способствовал выживанию религиозности.

Во-вторых, до революции, как отмечает сам патриарх, «церковное строительство на Дальнем Востоке не было завершено. Оно было в какой-то начальной стадии. Мало было храмов, мало было духовенства. Он представлялся всей Церкви и всей стране как миссионерская территория, так оно и было». Юг Дальнего Востока, где проживает громадное большинство населения края, был присоединен к России окончательно в результате Нерчинского и Пекинского (1860) договоров, обозначивших российско-китайскую границу по Амуру. Лишь тогда началось активное заселение русскими переселенцами. И среди этих переселенцев благочестивых православных людей было очень мало. Ссыльные, религиозные и политические диссиденты, всякого рода отщепенцы и нонконформисты – это социальная основа населения Дальнего Востока. Патриарх, не замечая этого, утверждает именно это, когда говорит, что Дальний Восток был «миссионерской территорией». Он же был населен русскими людьми – а воспринимался духовенством как tabula rasa. Слабая укорененность православия на Дальнем Востоке предопределила успешность политики атеизации, осуществлявшейся советской властью в ХХ веке.

Другая важная для РПЦ особенность Дальнего Востока – укорененность и многочисленность неправославных христианских вероисповеданий. С самого начала освоения края среди инженеров, военных и чиновников было много немцев и поляков, принесших на Дальний Восток католичество и лютеранство. Достаточно сказать, что во Владивостоке кирха и костел были построены раньше, чем первый православный храм. Среди первых поселенцев было много старообрядцев и молокан. Еще до 1917 года почти все молокане перешли в баптизм и уже при советской власти баптисты нелегально с успехом миссионерствовали среди неверующих. Несколько позднее нелегально стало распространяться пятидесятничество. В годы перестройки баптисты и пятидесятники легализовались и с конца 90-х гг. происходит их бурный рост и распространение по всему Дальнему Востоку. С тех пор протестанты (баптисты и пятидесятники) – наиболее многочисленные конфессии практикующих верующих. Их зарегистрированные общины (не говоря уж о незарегистрированных) намного превосходят по численности православные приходы. Старообрядцы, католики и лютеране, так много значившие перед революцией, сейчас малочисленны, но также активны и хорошо организованы.

Менталитет, общественное сознание дальневосточников заметно отличаются от общественного сознания жителей европейской части России и даже Западной Сибири. В этом крае отсутствуют следы национальной истории, здесь нет зданий древних храмов, монастырей и дворцов. Люди ощущают себя пионерами, осваивающими новые, мало изведанные земли, создающими свою культуру и традиции. В какой-то степени можно сказать, что они соотносятся с жителями европейской России, как англичане с австралийцами (даже у американцев культурные традиции глубже). Отношение к религии, соответственно, по сравнению с остальной Россией несколько своеобразное. Религии на Дальнем Востоке вообще меньше. Дальневосточники в наименьшей степени считают, что православная религиозность для русских предопределена их национальностью. Авторитет церквей, священнослужителей, общин гораздо в большей степени зависит от их благотворительности, социальной и культурной работы. Исторические заслуги конфессий ценятся гораздо меньше. Дальневосточники намного толерантнее по отношению к баптистам, пятидесятникам (в т. ч. харизматам), чем жители европейской части России. Проповеди сектоборцев, находящие отклик у значительной части жителей исторической Руси на Дальнем Востоке обычно вызывают непонимание. Местные власти, как правило, идут на сотрудничество с неправославными конфессиями, а СМИ, общественное мнение ценят вклад религиозных меньшинств в социальную и культурную жизнь края. Общественное мнение восточных регионов отказывается видеть в протестантах врагов, нападки на них больше дискредитируют самих нападающих, чем протестантов. Случавшиеся иногда всякого рода ограничительные или репрессивные действия по отношению к неправославным почти всегда совершались по инициативе федеральных органов – прокуратуры, ФСБ. Тем не менее, повсюду протестанты составляют не менее половины практикующих верующих, повсюду их численность растет опережающими темпами, повсюду они социально активны, повсюду идет процесс становления сотрудничества с ними местных властей.

Во время своего последнего сентябрьского 2014 г. визита на Дальний Восток патриарх Кирилл заявил об инославных следующее: «Именно на Дальнем Востоке стали возникать, еще в советское время, неформальные религиозные группы, никак не связанные с Православием, никак не связанные с традиционным укладом жизни нашего человека, и к перестройке эти группы оказались достаточно многочисленными. Но и в перестроечное время, когда религиозная жизнь пришла в движение в центральной части России, в Западной Сибири, процесс возрождения Церкви почти не коснулся Дальнего Востока». В словах патриарха содержится неодобрение и угроза. Поскольку слова эти сказаны на встрече с дальневосточными светскими начальниками при обсуждении планов духовного развития края, возникает подозрения, что эти планы могут включить и мероприятия, направленные на репрессии и дискриминацию христиан, не принадлежащих к РПЦ.

И без этого заявления патриарха дальневосточное духовенство РПЦ призывает общество осознать пагубность засилья «сект» и вообще иноверцев, обличает протестантов в подрыве национального единства, чуждости русской культуре, всякого рода недостойных формах миссии и прочих самых разнообразных грехах. Идеологическая проповедь о необходимости верности национальным традициям, однако, находит очень слабый отклик и остаётся гласом вопиющего в пустыне. Большая часть духовенства РПЦ приехала на Дальний Восток из европейской России и Западной Сибири. Очень многие из них фрустрированы дискомфортной для себя духовной ситуацией. Как сказал мне в беседе архиепископ Марк Хабаровский и Приамурский (с 2011 г. митрополит Вятский) 12 ноября 1999 г., "здесь нет православных традиций, здесь вообще нет истории". Вопреки повышенной идеологической и религиозной открытости общественного мнения Приморья, митрополит Вениамин, возглавляющий Приморскую кафедру с 1992 г., придерживаются изоляционистских, антиэкуменических и даже монархических взглядов. По словам митрополита, "мы хотим, чтоб здесь всё было как в центре России до революции («Атлас современной религиозной жизни России»: том I, Москва- Cанкт-Петербург, “Летний сад”, 2005, с. 538)". Митрополит Вениамин, как и архиепископ Марк, избегали журналистов и не поддерживают никаких контактов с инославными. Даже на официальных краевых мероприятиях они старались с ними случайно не пересечься. Категорический запрет на такие контакты распространяется на все духовенство. Но наибольшее неприятие окружающей действительностью проявлял Благовещенский архиепископ (в 1993-2011 гг.) Гавриил, который в последние годы своего архиерейства даже отказывался от контактов с чиновниками губернской администрации.

Закономерно, что в этой ситуации связи Русской Православной Церкви на Дальнем Востоке с армией, пограничными войсками особенно заметны. Военные оказываются самыми духовно близкими людьми. На Дальнем Востоке как нигде, пожалуй, РПЦ склонна использовать воинскую риторику, аргументацию о «необходимости православия на дальних рубежах, где находится дальний форпост России».

Огрубляя ситуацию, можно сказать, что РПЦ находится на Дальнем Востоке в добровольном гетто, хотя с середины нулевых годов появились признаки постепенного выхода из него. В первую очередь речь идет о Камчатской епархии, которую в 1998-2011 гг. возглавлял архиепископ Игнатий (Пологрудов). Основными приоритетами его деятельности были миссионерство и катехизация. Он регулярно совершал поездки по полуострову, проповедовал и крестил местных жителей, создавал новые общины. Особой гордостью архиепископа были общины, которые, несмотря на отсутствие священнослужителей, регулярно собирались на богослужения и осуществляли взаимопомощь между прихожанами. Особый дар Игнатия - редкое для современных владык Московского Патриархата умение вступить в диалог с обществом и найти взаимопонимание с идейно различными общественными организациями и социальными слоями. Регулярные беседы архиепископа Игнатия со студентами и преподавателями вузов и техникумов существенно повлияли на отношение молодежи к церкви. Благодаря своему умению налаживать отношения с людьми разной идеологической направленности архиепископ Игнатий поддерживает дружеские связи с лидерами всех существующих на Камчатке политических партий, с обществом "Мемориал", с видными представителями интеллигенции. В феврале 2008 года он первым из архиереев РПЦ создал персональный блог. В 2000-е годы протестанты были включены в межрелигиозный диалог на областном уровне во многом благодаря личной позиции главы Камчатской епархии – он сам встречался с пасторами, делались совместные заявления (в 2007 году против актов вандализма), представители епархии участвовали в круглых столах и конференциях вместе с протестантами. Но даже в наиболее благоприятном для РПЦ регионе –Камчатке успешная деятельность архиепископа Игнатия в целом не изменила относительной, по сравнению с европейской частью России, слабости православия. В 2011 г. Игнатий был переведен на кафедру митрополита Хабаровского, но, пока что, о прорывных успехах говорить рано.

В уже упомянутом мной выступлении на фестивале «Вера и слово» патриарх так определил главное средство решения дальневосточных проблем: «в первую очередь, важно, чтобы в Якутии, чтобы на Дальнем Востоке у нас духовенство было не приезжее из Москвы, а местное — вот тогда снимается очень много вопросов. Для местного духовенства нет понятия отрыва от центра, потому что они и есть центр – это их родина, они там родились, их не напугаешь ни 50-градусными морозами, ни мошкой, ни комарами. Это их природа, это их родная страна. И чувства изоляционизма у них нету». С этим утверждением патриарха не поспоришь. Однако, когда судьбу РПЦ на Дальнем Востоке будут решать дальневосточники, их отличие будет не только в адаптированности к морозам и комарам. Они привнесут в жизнь церкви свой менталитет – открытый, демократичный, терпимый к местному религиозному плюрализму.

Очевидно, что в обозримом будущем реалии Дальнего Востока вынудят православных изменить свои установки. Агрессивное и безрезультатное противодействие распространению иноверия неминуемо сменится терпимостью, а затем и сотрудничеством. Ориентация на социальное служение многократно усилится. Одной из причин этого послужит пример многообразного и успешного социального служения протестантов и католиков.

В дальневосточных планах патриарха есть еще одна проблема, обращение к которой, я думаю, даже у записных критиков патриархии должно вызвать одобрение. Речь идет о бедственном положении малочисленных коренных народов Дальнего Востока. Вот как заявил эту тему сам патриарх: «Я хотел бы сказать также о проблеме малочисленных коренных народов Крайнего Севера и Дальнего Востока. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 2013 года посвятил этой теме целый раздел в своей работе. Всё на Севере, я уже сегодня об этом говорил, очень хрупкое. Хрупка экология. Для того чтобы уничтожить тундру, не нужно сверхусилий. Чтобы уничтожить лес и потом ждать долгие годы, пока он восстановится, не нужно усилий. Вот точно так же и коренные народы. Это люди, которые живут в сверхсложных условиях. Для них эти условия являются родными, эти люди приспособлены к жизни в этих условиях, но последние от того не становятся менее суровыми. И вы лучше меня знаете, что жизнь народов Севера сопровождается многими настолько сложными и настолько опасными явлениями в личной, социальной, семейной сфере, что речь сегодня идет о самом выживании этих народов». Постановка перед РПЦ этой гуманитарной проблемы никак логикой церковной жизни не была предопределена. Ее можно считать личной заслугой патриарха. За последние несколько лет дальневосточные епархии развернули миссионерскую и гуманитарную деятельность среди коренных народов Дальнего Востока. Можно спорить, насколько эта помощь велика и эффективна, но в любом случае это своевременный вклад. Со временем, когда РПЦ приобретет в этом деле опыт, ее результативность вырастет. РПЦ ставит перед властями проблемы коренных народов, и это тоже играет свою положительную роль. Сложнее с миссионерством. Наиболее распространенная форма его, если так можно выразиться, -«гастрольная». Священник приезжает в поселок от одного до нескольких раз в год, крестит народ, беседует с ним. Иногда пытается создать из таким образом подготовленных «православных» общину. Разумеется, никакого реального результата от такого миссионерства нет. Хорошо, если гуманитарную помощь привозит. Настоящего миссионерства, когда священник живет среди коренных народов, строит церковь, изучает язык, стремится понять культуру, мало. Хотя мне приходилось встречать поселившихся в национальных поселках искренних, образованных, полюбивших пасомый народ священников.

На миссионерском поприще представители РПЦ сталкиваются с миссионерами-протестантами. В этом случае они часто проявляют свои худшие качества. Баптисты и пятидесятники миссионерствуют среди коренных народов уже как минимум больше 25 лет. Они достигли определенных успехов. Накоплен значительный опыт работы, существуют национальные общины. Есть пасторы и проповедники из коренных народов. Нередки случаи, когда РПЦ мешает протестантам, добивается от местных властей введения каких-то запретов и ограничений. В национальных поселках рассказывают всякие гадости про протестантов и призывают не иметь с ними дела. Подобное поведение в большей степени вызывает неприязнь к РПЦ, чем к протестантам. Местные власти хорошо знают протестантских проповедников и результаты их деятельности. Ничего, кроме одобрения, они не вызывают. Сами представители коренных народов также вполне успели познакомиться с протестантами, очень часто они уже имеют родственников и друзей, крестившихся в одной из протестантских конфессий. Антипротестантскими выступлениями представители РПЦ ничего кроме недоверия не добиваются. Мне приходилось обсуждать с некоторыми активистами коренных народов деятельность миссионеров. Успех протестантов они объясняли несколькими причинами, среди них: способностью сблизиться с представителями коренных народов, жить их жизнью, уважать их культуру и национальные чувства; упор в проповеди на Евангелие, на личную ответственность за спасение данного человека, его семьи и народа. Представители коренных народов, принявшие протестантскую веру, прекращают пьянствовать, прерывают беспорядочные сексуальные связи и создают крепкие семьи, они становятся хорошими работниками. Для окружающих это выглядят как чудо, распространяется представление, что протестанты уже здесь - в этом мире спасены. Результаты же православной миссии не столь очевидны. Среди прочих причин относительной неуспешности - большое внимание в православной проповеди на необходимость православия для национальной безопасности, развитию русского мира, государственных интересов и т. д. Реакцией на такую проповедь часто бывает не принятие православия, а подъем националистических настроений. Успешной миссии нужно Евангелие, а не геополитика. Враждебность к протестантам бессмысленна и аморальна. Чем раньше православные откажутся от нее и перейдут к взаимному уважению и сотрудничеству с протестантами, тем лучше будет для всех.